Секрет актёрского мастерства - Инна Ласточка (Ness Quik) Страница 14

От неожиданности она отшатнулась и с грохотом уронила пустой стул.

— Вы меня видите? — прохрипела она.

Приведение перед ней казалось чуть плотнее других. Муза знала, кто это, просто не привыкла видеть его таким… молодым. Константину Станиславскому было на вид не больше тридцати, он носил красивые усы по моде девятнадцатого века, из кармана его пиджака свисала цепочка часов, а на носу аккуратно устроилось маленькое пенсне.

— Конечно. А разве вы не ко мне пришли? — удивился он и тут же оговорился. — Впрочем, если вам нужен кто-то другой, поиграйте со светом, найдите нужного вам человека и…

— Нет-нет, я к вам, — заверила Муза. — Я просто думала, что меня видят или все или никто, — у неё внезапно пересохло в горле, а голос задрожал. Ощущение было такое, будто она вернулась в прошлое и оказалось в ныне разрушенном древнем храме, где собрались боги.

— Слишком много энергии приходится тратить, — сообщил Станиславский, пригладив волосы на затылке. — Три ночи здесь, три ночи там. Нам ещё и школу Вагановой нужно навестить, и Гнесинку, и в других городах побывать. Вы не единственные… Каждый появляется и доступен там, где нужен. Истомину вот все видят на встречах в Петербурге, в мастерских великого русского балета, Рахманинова, как известно, в консерваториях ждут, а я… Я всегда нужен здесь и в других театрах, правда, приходить никто не спешит.

— Здесь, наверное, некому, — с сожалением сказала Муза.

Он улыбнулся одними глазами и не ответил. Какое-то время он молча созерцал пустой затемнённый зал, силуэты кресел, очертания балкона, потом взглянул Музе в глаза.

— Давайте пройдёмся. Вы, полагаю, не помолчать сюда пришли?

— Нет, — Музе хотелось спросить его о многом, но как только она начинала формулировать вопрос, слова не складывались, мысли путались.

— А зря. Паузы не менее важны, а может, даже и поболее важны, чем слова и действия… Паузы — великая недооценённая вещь, — он указал рукой в зал, — ну, что ж, прошу вас, — и спустился по двум ступеням в партер. Муза пошла следом.

Здесь, в темноте зала, Станиславский казался почти живым, Музе даже казалось, что она слышит рядом его тихие шаги и может взять его под руку, но она, конечно же, никогда бы не рискнула так сделать ни с живым Станиславским, ни с мёртвым.

— Вы знаете, кто такие «меняющие реальность»? — осторожно начала она.

Станиславский поправил пенсне и улыбнулся в усы.

— Знаю. В те годы, когда я начал изучать принцип работы актёра на сцене, меняющие ещё не были актёрами, да я и сам не знал ничего об обратной стороне. Они пришли ко мне позже. Один из них, страстный поклонник моих идей и убеждений, учёный, а другой прибыл недавно из Франции и помогал ему в чём-то. Тогда-то я и узнал, что они из себя представляют, и что мои наработки близки к технике применения их магии. Мы долго говорили о моей работе, о моих идеях и немного об обратной стороне… больше при жизни я их не видел.

Муза так увлеклась его рассказом, что обстоятельства и суть дела её совершенно перестали беспокоить. Страх перед привидениями, смертью, магией отступал, когда речь шла о важном, нужном и интересном.

— Значит, вы их видели и после?

— После. Да… — он разгладил усы, — один раз они явились ко мне оба. Я страшно испугался, хотя страх на тот момент мне был уже давно неведом. Позже ко мне пришёл только француз. У них что-то случилось, и, надо сказать, даже я почувствовал это — мир дрожал и рушился, умирал и возрождался. Француз попросил ещё раз сформулировать принципы моей работы, но с учётом его магии, так, чтобы на сцене можно было держать баланс. Сказал, что собирается основать театр.

Догадка яркой вспышкой сверкнула в голове Музы.

— Вы разработали принцип баланса для Театра Эмоций? Для Огюстуса и труппы?

— Да, — Станиславский усмехнулся. — Забавно, правда, что до меня никто не додумался полноценно систематизировать эту работу?

— Это большое дело, — восторженно сказала Муза. — Обучение актёров по обе стороны мира держатся на ваших идеях и принципах до сих пор… — он не ответил, и Муза робко уточнила. — Я могу ещё спросить?

— Конечно. До утра ещё есть время, — он свернул между рядами и пошёл в противоположную сторону зала.

— Я новенькая, в театре никто не объясняет нормально, что я должна делать. Они все странные и… — она вздохнула, подбирая слово, — непонятные. Что такое баланс, например? Как не потерять себя на сцене и в магии? Я, если честно, не решаюсь спрашивать…

Станиславский долго молчал, потом хмыкнул, и, наконец, произнёс.

— Лучше один раз почувствовать себя глупым и спросить, чем оставаться глупым всю жизнь. Многие ищут лёгкий путь: пытаются заучить мизансцену[1], жесты, скопировать манеру или запомнить ощущения. Но это так не работает. Актёрскому ремеслу можно научиться, а искусству и быть меняющим реальность — нет. Я лишь могу подсказать направление. Ваш поиск должен быть только вашим, вот почему никто не может сказать вам ничего внятного, — он указал на кресла у прохода между рядами, — присядем?

Они сели на два соседних кресла и устремили взгляд на сцену, где в жёлтом свете скользили полупрозрачные фигуры артистов.

— Но я не понимаю, что искать, — честно призналась Муза, — как сделать так, чтобы искренне сыграть роль, следуя вашим главным принципам, и не потерять себя в магии, в чувствах?

— Через правду, — пожал плечами Станиславский так, будто бы этот ответ был заранее очевиден. — Через правду переживания. Не изображайте эмоции, а проживайте их. Гнев, радость, горе, печаль, восторг, всё это есть в вас, существует в вас с самого детства. Не берите это от роли, добавляйте своё в роль, и тогда вы станете стержнем и центром, удерживающим магию.

Муза прикусила губу, придумывая новый вопрос. Ответ на этот казался исчерпывающем, и ей было, о чём подумать на досуге.

— Вы сказали, что вместе с Огюстусом к вам приходил учёный. Его звали случайно не Грей?

— О, — Станиславский поправил упорно сползающее с носа пенсне, — да, именно так. Он мечтал освободить магию эмоций, дать ей жизнь, возможность решать, но…