Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер Страница 11

— Я не переживу, если ты будешь обещать мою похлебку направо и налево, — буркнула Рута.

Тивен посмотрел на нее.

Рута грозно нахмурилась.

— Ешь.

Он съел четыре ложки. Потом еще две. Потом рука опустилась, глаза начали закрываться.

— Хватит, — сказала я. — Остальное позже.

Когда я потянулась забрать миску, он схватил ее обеими руками.

— Не надо.

— Я не забираю еду. Поставлю рядом.

Он не отпускал.

Рута хотела что-то сказать, но я покачала головой.

Я принесла маленькую деревянную полку, поставила ее возле стола и переложила туда миску, хлеб и кружку с водой.

— Видишь? Все рядом. Твое.

Слово “твое” он понял. Его плечи чуть опустились.

Я помогла ему лечь. Он позволил накрыть себя одеялом, но, когда я попыталась убрать обломок чешуи из его ладони, пальцы снова сомкнулись мертвой хваткой.

— Оставляю, — сказала я. — Держи.

Он втянул руку под одеяло.

Только тогда я разглядела чешую внимательнее. Черная, с янтарной прожилкой. По форме не детская. Не выпавшая сама. Край был неровный, как будто ее вырвали или срезали в спешке.

Чешуя взрослого дракона.

Драугара.

У меня перед глазами на миг встал Эррен в дверях детской: серое лицо, янтарный взгляд, рука на обугленной колыбели. Тогда я думала, что этот образ будет болеть всегда одинаково. Оказалось, боль умеет стареть. Она становится тише, глубже и опаснее, потому что перестаешь ждать, где она ударит.

— Его отец узнает, — сказала Рута негромко.

Мы стояли у прилавка, пока Тивен дремал на столе под одеялом. Я держала в руках грязные ножницы и почему-то не могла заставить себя положить их в чашку.

— Если уже не знает.

— Ты думаешь, люди, которые его держали, сообщили Эррену?

— Я думаю, люди, которые пять лет прятали ребенка от драконьего рода, не стали бы выпускать его одного под дождь просто так.

Рута скрестила руки на груди.

— Может, сбежал.

— Может.

— Может, их стало меньше. Может, кто-то помог.

— Может.

— Ты говоришь “может” таким голосом, что мне хочется спрятать ножи.

Я наконец положила ножницы.

— Спрячь лучше Ярса. Если ночью начнется шум, он полезет смотреть.

— Уже спрятала. Сидит у печи, чистит лук одной рукой и строит из себя мученика.

— Хорошо.

Рута посмотрела на мальчика.

— Это правда он?

Вопрос висел между нами с той самой минуты, как я увидела метку.

Я подошла к столу, осторожно отодвинула край одеяла у груди Тивена и показала Руте знак полностью. Черное крыло. Янтарная точка. Три луча.

Она не знала драконьих родовых меток так, как знала я. Но даже человек с нижней улицы слышал о главных знаках Черного Кряжа.

Рута тихо выругалась.

— Значит, тот ребенок не погиб.

— Нет.

— И тебя выгнали за живого ребенка.

— Меня выгнали за ложь, которую было удобно считать правдой.

— Найра...

— Не надо.

Она замолчала.

Я поправила одеяло на мальчике.

— Сейчас важно другое. У него жар, следы серого железа, поврежденный огонь и, возможно, провалы памяти. Если за ним придут те, кто его держал, они не станут долго разговаривать.

— Зови городскую стражу.

Я посмотрела на нее.

Рута поморщилась.

— Да, сама слышу, как глупо сказала.

Городская стража в Медном Броде состояла из людей, которые хорошо умели разгонять пьяные драки и плохо — спорить с теми, кто приезжал на дорогих конях с печатями сильных домов. Если к моей двери придут люди Черного Кряжа, стража сначала снимет шапки, потом спросит, чем помочь.

— Остана надо найти, — сказала Рута.

— Позже. Не сейчас. Лишние шаги привлекут внимание.

— А если внимание уже здесь?

Ответить я не успела.

Тивен резко сел.

Не проснулся постепенно. Не открыл глаза сонно. Он взлетел на локтях, будто его дернули за невидимую цепь, и с ужасом посмотрел на дверь.

— Тише, — я шагнула к нему. — Ты в лавке.

Он не слышал.

Вцепился в одеяло, оглядел стол, полки, окно, Руту, меня. Понял, что лежит высоко, на открытом месте, и соскользнул со стола так быстро, что я едва успела подхватить его под плечо.

— Не держи! — Он сорвался на тонкий, рваный крик. — Не держи!

Я отпустила сразу.

Он упал на колени, ударился, но боли будто не заметил. Метнулся под прилавок, в самую темную нишу, где я держала пустые ящики и мешок с чистой ветошью.

Рута шагнула вперед.

Я остановила ее рукой.

Под прилавком зашуршало. Потом стало тихо.

— Тивен, — сказала я.

В ответ только дыхание. Частое, мелкое.

Я опустилась на пол перед прилавком. Холодные доски неприятно ударили в колени.

— Никто тебя не вытаскивает.

Он молчал.

— Слышишь? Никто. Хочешь быть там — будь там.

Рута смотрела на меня так, будто я спятила.

Но я видела слишком много детей после боли, чтобы перепутать упрямство и попытку найти место, где спина закрыта хотя бы с двух сторон. Стол был для лечения. Прилавок — для выживания.

Я вытащила из-под прилавка два пустых ящика, оставив ему больше места, и придвинула ближе одеяло. Не вплотную. Рядом.

— Вот. Тепло будет, если возьмешь.

Через несколько мгновений из темноты показалась рука. Тонкая, грязная, со ссадинами на костяшках. Пальцы схватили одеяло и втянули внутрь.

— Еду тоже? — спросила я.

Тишина.

Я поставила миску на пол.

— Рядом.

Рука забрала хлеб, не миску.

Рута медленно выдохнула.

— Я пойду к себе, — сказала она. — Но дверь между кухней и твоим задним двором оставлю открытой. Крикнешь — прибегу.

— Возьми тяжелую сковороду.

— Я уже взяла.

Конечно, взяла.

Она ушла через заднюю комнату, а я осталась на полу у прилавка.

В лавке было тихо. Жаровня потрескивала, дождь бил по ставням, где-то наверху скреблась мышь. Под прилавком ребенок грыз хлеб маленькими осторожными кусками, как зверек, который все еще не верит, что пищу не отнимут.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, четверть часа. Может, больше.

Потом из темноты раздалось:

— Ты была там.

Я не сразу поняла.

— Где?

— В комнате.

Сердце ударило больно, но голос я удержала ровным.

— В детской?

Молчание.

— Да, — сказала я. — Я пришла, когда тебя уже не было.

— Пахло гарью.

— Да.

— Ты кричала.

Я закрыла глаза.

Я не помнила, что кричала. Помнила, как говорила “проверьте