Сделка равных - Юлия Арниева Страница 11

Мэри опустилась на краешек стула, прижав ладони к груди, словно пытаясь унять бешеное сердцебиение.

— Я… я не знаю, что сказать, госпожа.

— Скажешь спасибо, когда увидишь первую выплату, — усмехнулась я, чувствуя, как усталость наконец берет свое. — А пока накрой ужин. И для Дорса тоже. С этой ночи он остаётся в доме.

Мэри вскочила, часто закивала и заторопилась на кухню, бормоча что-то невнятное. Дик остался стоять у двери, держа шляпу в руках. Спина прямая, ноги слегка расставлены, всё та же застывшая солдатская стойка, готовая в любой момент среагировать на угрозу.

— Располагайтесь, Дорс, — кивнула я на диван. — Это ваше место на ночь.

Он медленно склонил голову, но сесть не решился, оставшись стоять, как часовой на посту.

Ужин принесли быстро. Мэри накрыла стол в гостиной: всё то же скромное меню — остатки пастушьего пирога, ломоть хлеба, кусок сыра и кувшинчик эля. Для себя и Дика она накрыла на кухне. Оттуда доносились звуки суеты, звяканье посуды и её тихий голос, она пыталась завязать беседу, но Дик отвечал односложно, если вообще считал нужным открывать рот.

Оставшись в одиночестве, я развернула газету, купленную по дороге у уличного разносчика. «Morning Post» — одна из немногих газет, сохранивших остатки независимости. Заголовки пестрели привычными темами: дебаты в Парламенте о хлебных пошлинах, очередные слухи о возможном мире с Бонапартом и громкий скандал в высшем свете, некая леди Х. сбежала с молодым офицером, оставив мужа и троих детей. Светская хроника смаковала подробности с тем особым цинизмом, который присущ людям, обсуждающим чужое падение.

Я дочитала статью, отпила эля и взялась за еду. Пирог был суховат, сыр крошился, но голод брал свое. Я методично управлялась с ужином, продолжая перелистывать страницы: объявления о продаже поместий, реклама чудодейственных эликсиров от всех недугов и краткое извещение о публичной порке вора на Тауэр-Хилл.

Когда с ужином было покончено, я отодвинула тарелку и позвала:

— Мэри! Иди сюда. Будем учиться расписываться.

Она появилась мгновенно, на ходу вытирая руки о передник. Глаза её расширились, в них отразилось смятение, смешанное с благоговением.

— Сейчас, госпожа?

— Сейчас, — отрезала я, поправляя фитиль у свечи. — Завтра тебе в банк. Без подписи счёт не откроют, а ставить крестик в документах Адмиралтейства мы не станем. Это дурной тон для моей распорядительницы.

Мэри робко прошла в гостиную и присела на самый край стула напротив меня. Следом бесшумно, как тень вошёл Дик. Он занял свое место в углу, на стуле у окна, и замер, скрестив руки на груди.

Я пододвинула к себе чистый лист, обмакнула перо в чернильницу и крупно, разборчиво вывела: Mary Brown.

— Смотри, — я повернула лист к ней. — Вот так пишется твоё имя. Сначала попробуй просто обвести буквы. Привыкни к тому, как перо лежит в руке.

Мэри взяла перо так, точно это была раскалённая кочерга. Пальцы её заметно дрожали, и первая попытка вышла комом: буквы расползлись по бумаге, чернила капнули, оставив жирную кляксу.

Она вскинула на меня отчаянный, почти виноватый взгляд.

— У меня не получается, госпожа! Перо меня не слушается!

— Получится, — ответила я твёрдо, не давая ей пасть духом. — Попробуй ещё раз. Медленнее, не дави на кончик так сильно, иначе расщепишь его и забрызгаешь всё вокруг. Просто веди линию.

Она кивнула, закусила губу и снова склонилась над столом так низко, что её чепец едва не коснулся чернильницы. Вторая попытка была чуть увереннее. Третья еще лучше. В тишине гостиной был слышен только скрип пера о бумагу и мерное дыхание Дика в углу.

К десятой попытке рука Мэри наконец перестала дрожать, и буквы выстроились в относительно ровную, пусть и слегка неуклюжую линию. Это была уже не просто мазня чернилами, а её первое заявление о правах на собственную жизнь, скрепленное пером.

Я украдкой бросила взгляд на Дика. Он по-прежнему сидел неподвижно, но вся его напускная безучастность исчезла. Взгляд солдата был намертво прикован к столу, к листам бумаги и тем таинственным знакам, что выводила служанка. Его брови сошлись у переносицы, губы чуть приоткрылись, он всматривался в линии с таким напряжением, будто пытался разглядеть противника в густом тумане, но смысл от него ускользал.

Он не умеет читать.

Дик Дорс — ветеран тридцать второго пехотного, прошедший Ирландию и выживший в песках Египта, человек, не раз смотревший в лицо смерти, был беспомощен перед клочком бумаги. Для меня, привыкшей к поголовной грамотности своего времени, это осознание было почти физически болезненным, здесь же оно являлось нормой. Зачем простолюдину буквы? Чтобы пахать землю, таскать тюки или ровно держать мушкет в строю, умение читать не требовалось.

Я молча взяла несколько чистых листов и, обмакнув перо, начала выписывать алфавит. Крупно, четко, оставляя между строками побольше места.

— Мэри, — сказала я чуть громче, чем требовала обстановка, — теперь повторим буквы. Вслух.

Она послушно кивнула, не понимая перемены в моем голосе, но доверяя мне безоговорочно.

— A, — я ткнула пальцем в первую букву, — повтори.

— A, — эхом отозвалась Мэри.

— B.

— B.

— C.

— C.

Мы продвигались по алфавиту медленно. Я произносила каждый звук громко и отчётливо, задерживая палец на плотной бумаге. Мэри старательно вторила мне, вкладывая в каждое повторение почти религиозное усердие.

А Дик… Дик слушал. Я видела, как он едва заметно шевелит губами, беззвучно копируя наши голоса. Его взгляд неотрывно следовал за моим пальцем, запоминая изломы линий, связывая звук с изображением. В этой душной гостиной, при свете оплывающей свечи, солдатская выправка оставалась прежней, но в глазах его отражалась работа ума, столкнувшегося с неведомой прежде силой.

Мы дошли до Z. Я отложила перо, и в комнате воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине.

— На сегодня хватит, — объявила я, разрывая оцепенение. — Мэри, ты молодец. Завтра продолжим.

Она шумно выдохнула, расслабляя плечи, и потёрла затёкшую шею.

— Спасибо, госпожа. Я правда… я очень постараюсь всё выучить.

— Знаю, — кивнула я. — Иди спать, завтра большой день.

Мэри поднялась, присела в коротком реверансе и поспешила наверх, её шаги быстро стихли на лестнице.

Я собрала исписанные листы в аккуратную стопку, но не стала убирать их в ящик. Оставила на краю стола, на самом видном месте, подставив под гаснущий свет, потом обернулась к Дику.

Он смотрел на меня настороженно, так смотрят на что-то непонятное и потенциально опасное, что может навсегда изменить привычный мир.

— Дорс, — сказала я тихо, — если вам интересно, можете взять эти листы,