Сумеречная госпожа. Заклятое наследство - Наталия Зябкова Страница 10

Я потрясла головой — похоже, снова размечталась. Сначала нужно посмотреть, что внутри, а потом делать выводы. На связке было два ключа — значит второй, тот что поменьше, тоже необычной формы, будто от старинного шкафа, должен подходить к дверному замку. Ярко-синяя дверь открылась с показательным скрипом, в котором мне почудилось приветствие, как от старого друга.

Прихожая оказалась неожиданно богатой — таких я ещё не видела. Потолок из резных плиток орехового дерева, скреплённых светлыми ольховыми рейками был сам по себе произведением искусства. Как-то я читала, что такой вид потолочной отделки называется артосенадо. Но меня поразил даже не он. Арочный проход в гостиную с одной стороны обрамляло искусно вырезанное дерево — каждая ветка или листок, да что там, рисунок коры — дышало изысканным совершенством. Казалось, стоит ветру ворваться через неплотно прикрытое окно, и оно зашелестит потревоженной кроной.

Притворив входную дверь, я прошла в гостиную по устилавшей пол разноцветной каменной плитке, складывающейся в причудливые узоры. В виске, не переставая, стучала мысль, откуда у двоюродного деда Савелия, о котором в семье ни разу не упоминали, оказался такой дом, похожий на музей? Красивая старая мебель: диван с резными подлокотниками, кресло возле камина в виде разверстой пасти дракона, выпуклое медное тело которого занимало всю стену… И это странное, неотвязное чувство узнавания — будто всё в этом доме знакомо, более того, родное!

— Да что ж такое! Тебя не учили под ноги смотреть! Уже второй раз норовишь раздавить! — запищали под ногами.

От неожиданности я взвизгнула, подпрыгнула и рванулась обратно к двери.

— Стой! Куда! Да стой, ты, кому говорю?

Ручка не поддавалась, сколько ни дёргай, хотя я прекрасно помнила, что не запирала замок.

— Успокойся уже! Не такой я и страшный! — продолжали пищать откуда-то с пола. — Да, странно. Тебя описывали, как умную и даже мудрую… Пока что не заметно!

Слова невидимки немного задели. Я оставила дверную ручку в покое и стала искать взглядом их источник. Он нашёлся быстро: прямо под аркой, рядом с восхитившим меня резным деревом, прямо на полу сидел уже знакомый синекожий человечек. Его ярко-желтые глаза горели неодобрением.

— У-у-у-у! — сказал он и вытянул в мою сторону руки с растопыренными пальцами. — Как страшно! Можно подумать, ты никогда малоросликов не видела!

Онемев от растерянности, я лишь покачала головой. Затем, кое-как опомнившись хрипло спросила первое, что пришло в голову:

— Ты что, домовой?

Наслушавшись бабушкиных рассказов о том, как домовой прячет вещи, чудит на кухне и заставляет скисать только что налитое свежее молоко, я с самого детства страстно мечтала на него поглядеть. От тех бабушкиных рассказов веяло волшебством и чем-то таким, чего не хватает в обыденности, к чему душа маленькой Ады рвалась изо всех сил и нигде не могла найти. И вот, поглядела на домового, кажется!

Человечек дернул рысьим ухом, удивлённо разинул рот, а потом разом подскочил на ноги, отчетливо прищелкнув подкованными каблуками щегольских черных сапог и тоненько противно расхохотался.

— До-мо-вой! — сквозь смех, по слогам выдавил он. — Ой, уморила!

Отсмеявшись он подбоченился, гордо отставил ногу, упёр руки в бока и взирая на меня свысока, насколько мог позволить его едва ли тридцатисантиметровый рост, вымолвил:

— Не домовой я! Черничник меня зовут!

Затем он вновь сменил позу, на этот раз выставив вперед другую ногу. Создавалось впечатление, что этот маленький… не знаю кто, ни секунды не мог усидеть на месте.

— А я Ариадна, — всё-таки невежливо промолчать, когда тебе представляются. Черничник вновь подпрыгнул, на этот раз просто на месте и взмахнув рукой, сказал:

— Да знаю я! Замучился уже за тобой присматривать! Скукота смертная! Ты в кого такая тихоня уродилась? Даже игры и те только развивающие! Я уж и фишки прятал, и поле рвал, книжки портил… Упорная! Пуговицами заменила и бумагой подклеила! Аккуратистка!

Теперь наступила моя очередь разевать рот: выходит, всё-таки зря в детстве бабушка всех уверяла, что внучка ужасная хулиганка! По её словам, я не ценила подарков, бесконечно всё теряла и рвала книги. Но ведь я не делала этого! Так вот, оказывается, кто виновник детских обид!

Уловив что-то в моём взгляде, Черничник примирительно выставил свои синие ручки:

— Ну-ну! Не нужно благодарностей! Я как мог, спасал тебя от скуки! А того паука помнишь? Который забрался тебе на кровать и прыгал по одеялу?

Этот эпизод так и не вспомнился, но зато перед внутренним взором вдруг всплыла другая сцена: огромная серебристая паутина в изголовье резной кровати, вцепившийся в неё всеми восемью лапками большущий паук с синим, словно кожа Черничника, раздутым брюшком и неожиданно кокетливыми розовыми рюшами по бокам… А ведь это чудо, кажется, пело!

— Ага! Помнишь! — завопил Черничник. Воспоминание немедленно ускользнуло, развеявшись будто дым от задутой свечи. Я же почти ухватила! Неприятная ватная пустота в голове вызвала приступ неожиданного раздражения.

— Послушай! Не знаю, кто ты и зачем здесь, но хочу сказать тебе только одно: убирайся! — гаркнула я. — Это мой дом!

— Ну да, вспомнила наконец? — кажется, на вертлявого малорослика ничего не действовало. — Именно твой! Ох, Флейтист так красиво выигрывал его своей флейтой в ткани миров! Закачаешься! Правда, если бы я знал, чем это для меня обернётся… Лучше бы не слушал, а бежал куда подальше! Кстати, это я покрасил фасад — и не благодари! Здорово вышло, правда?

Так вот значит кто любитель кислотных сиренево-синих оттенков в архитектуре! Это было глупо, признаю. Однако, я не удержалась и замахнулась на него сумочкой. Черничник ойкнул и исчез — просто был и нет! И никаких волшебных дымов или туманов.

— Ай! — кто-то больно дернул меня за волосы. Я обернулась. Он стоял напротив входной двери, и мстительно улыбался.

— Не советую повторять! — предупредил он, грозя тонким пальцем, увенчанным острым, коготком. — Иначе можешь как-нибудь утром проснуться привязанной к кровати собственными волосами, отросшими на три человеческих роста, как у девчонки-репки[1]! Хоть я и малорослик, но наши проклятия ничуть не слабее, чем у некоторых высоких!

— Чего ты пристал ко мне? — сдалась я, прикинув неприятную перспективу.

— Нужна ты мне больно! — он попрыгал на месте, а потом проскакал мимо, вскочил на ручку кресла, и устроился там, свесив ноги. — Это Флейтист «прииграл» меня к тебе. Пока всё не вспомнишь, придётся нам терпеть друг друга. Теперь хоть видишь меня, и то ладно. А то раньше никак докричаться не мог. Ему самому недосуг за тобой всё время