Пышный размер. Ландыши от босса - Татьяна Новикова Страница 12

— Так вот, насчет моего сообщения… — прокашливаюсь я. — Могу описать детально, чтобы у вас не сложилось ощущения, что я обманываю.

— Охотно послушаю.

Собственно, я повторяю историю в красках, уже не так по-военному точно, как в переписке. Про Людмилу Владимировну в состоянии, далеком от бухгалтерской строгости. Про Сергея Павловича, натягивающего рубашку на голый торс. Про их попытки убедить меня, что они засиделись за отчетами до ночи.

Лицо Журавлева не меняется, только в уголках глаз появляется напряжение. Непонятно, о чем он размышляет, да и вообще верит ли хоть одному моему слову.

— Вы, наверное, думаете, что я всё придумала от обиды. Или желая отомстить за увольнение…

Директор медленно выдыхает.

— Нет. Я так не думаю. Напротив, я считаю, что вы поступили правильно, не смолчав. И в особенности я благодарен за то, что вы нашли способ донести это до меня лично. Подозреваю, с этим были сложности.

Слово «благодарен» звучит неожиданно, даже чужеродно. Я на секунду теряюсь, не ожидая такой прямоты. Мой пыл давно угас, и теперь хочется по привычке съежиться, стать незаметной. С моими-то габаритами, ну-ну.

— Что касается вашего увольнения, — добавляет он, подходя к столу и опираясь ладонями на его край. — Вас не могли уволить без официального приказа. А я его не подписывал.

— Это, конечно, так. Но мне указали на дверь, даже вон, выплатили расчет, в три раза меньше положенного, — возражаю я. — Впрочем, я намерена обращаться в трудовую инспекцию для восстановления своих прав.

— Правильная позиция, — не спорит генеральный, а мне чудится в его тоне улыбка. — Но формально вы всё ещё сотрудник клиники, и я призываю вас им и остаться.

Я чувствую, как внутри снова поднимается волна — только на этот раз не унижения, а возмущения. Это что, он мне в лоб говорит, что надо сделать вид, будто ничего не произошло? Проглотила и дальше топай обслуживать клиенток?

— Я не собираюсь здесь работать.

Он слегка склоняет голову, будто признает мое право на гордость.

— Вас сложно осудить, и всё же...

— Исключено. Илья Андреевич, вы уж извините, но меня так измазали помоями, что уже не отмыться.

Некоторое время мы молчим.

— Если честно, я не просто предлагаю вам вернуться на работу. Я бы хотел попросить вас о помощи, — едва заметно улыбается Журавлев.

— Простите?

— Мы с Людмилой некоторое время тайно встречались, у меня были на нее серьезные планы, — объясняется он. — Теперь интересно, кому из нас она изменяла? Мне или Сергею?

— Так просто бросьте ее, увольте, и дело с концом. Вам что, заняться нечем?

— Мне хочется отомстить, — хмыкает Журавлев.

И, наверное, ещё вчера я бы назвала его чокнутым и посоветовала бы обратиться к врачу. Но теперь понимающе киваю. Сегодня я как никто другой представляю, что испытывает обманутая вторая половинка.

Должно быть, неприятно, когда ты любишь женщину, ландыши вон ей даришь красивущие, а она с первым встречным-поперечным кувыркается по вечерам, не отходя далеко от офиса.

— И чего вы придумали?

— Ну, для начала сделаем вид, что никто вас не увольнял. А дальше — есть несколько идей, — и внезапно он подмигивает мне.

— Ну а если ваш план провалится?

Он смотрит мне прямо в глаза. Гипнотизирующий такой взгляд, засасывающий. Невозможно оторваться.

— Тогда я буду отвечать за последствия. Но, поверьте, мне не нравится, когда меня выставляют дураком. Кроме того, вы тоже сможете отомстить тем, кто решил от вас избавиться. Я не буду препятствовать, наоборот, всячески посодействую.

Я неожиданно понимаю, что сейчас мы по одну сторону баррикад. Не начальник и подчиненная, но люди, которых предали.

— А что будет с моей зарплатой? — спрашиваю я, возвращаясь к более приземленным вопросам.

Журавлев открыто улыбается.

— Это как раз первое, что мы обсудим с бухгалтерией.

Я откидываюсь на спинку стула и выдыхаю. Внутри уже нет той растерянности, что наполняла меня утром. Есть только азарт.

— Допустим, я согласна вас выслушать.

— Тогда приступим.

Глава 7

Глава 7

Домой я возвращаюсь с плохо скрытым предвкушением. Конечно же, Миша оборвал мне телефон. Но пару часов назад его пыл угас — и мне интересно, он мирно дрыхнет на горе своих вещей в коридорчике? Или попросился к соседке, переждать бурю?

Ответ оказывается куда прозаичнее: Мишаня забрал свое шмотье и куда-то слинял. Подозреваю, что к своей тощей красотке-любительнице борщей. Представляю, как он тащит к ней пакеты, как неловко объясняется, мол, «эта жирная дура меня запарила, я не выдержал и уехал». Он же не сможет признать, что его выгнали. Нет, ушел сам. Как большой мальчик.

А она, эта стерва, худая как стебель сельдерея, наверняка охает и ахает, встречает его с улыбкой, кормит ужином. Скорее всего, чем-то простым, раз уж мой борщ для нее — это нечто запредельно вкусное. Но какая разница? Кормит же. А Мишка наяривает, хвалит.

И почему-то меня распирает не злость, а веселье. Становится так смешно, так радостно, будто случилось что-то прекрасное. Словно стянула с себя девяносто лишних килограммов и отбросила в угол. Дышать стало проще.

Может, так оно и есть. Я ведь освободилась от нахлебника-парня. Пусть теперь он выносит мозги кому-нибудь другому и обещает «вот-вот устроиться на работу». Пусть своей худощавой любовнице вещает про нежелание пахать на дядю. Пусть она стирает его трусы и покупает носки.

Не ужинаю, нет желания. Зато прибираюсь, умываюсь, долго валяюсь в ванной.

А ночью никак не могу уснуть. Мои мысли крутятся вокруг мужчины. Только вот не вокруг Миши. Нет, всё гораздо хуже.

Потому что думаю я о Журавлеве. О его уверенности. О его улыбках и подмигивании, таком мальчишеском и простом. О том, что даже недоступный простым смертным генеральный директор может улыбаться или переживать.

Согласившись помочь ему, я ведь обрела защитника в лице главного человека клиники. Забавно. Никогда не понимала девушек, которые работают под чьим-то покровительством. Всегда всего хотела добиваться сама, упорством и трудом. А тут…

Хотя о чем