Ты попалась, пышка! - Ольга Ивановна Коротаева Страница 11

— Отстань, бешеная! Ты мне глаз выбьешь! — орал он, пятясь к выходу.

Я не останавливалась. Выгнала его на лестничную клетку, продолжая отвешивать хлёсткие удары по спине и плечам. Паша летел вниз через ступеньку, я за ним, чувствуя себя фурией из греческих мифов. Мы выскочили на улицу, где уже стоял наряд полиции, вызванный бдительной соседкой, и... Глеб Громов.

Майор стоял, прислонившись к капоту своего внедорожника, и с невозмутимым видом наблюдал за тем, как я выбиваю пыль из несчастного Павла.

— Уберите её! Она меня убьёт! — взвизгнул Паша, пытаясь спрятаться за спинами патрульных.

Глеб медленно отделился от машины. Его взгляд скользнул по мне, задержался на моём «оружии», и уголки губ подозрительно дрогнули.

— Сержант, — спокойным, ледяным голосом произнёс Глеб. — Задержите гражданина за незаконное проникновение в жилище, преследование и порчу имущества. И кражу... — он кивнул на пятно борща на рубашке Павла. — Кражу особо ценных ресурсов. Увезите. В камере ему будет время подумать о кулинарных предпочтениях.

Полицейские подхватили понурого Пашу под локти и потащили к «бобику». Тот уже не сопротивлялся, лишь жалобно всхлипывал. Я же, тяжело дыша и чувствуя, как адреналин медленно покидает тело, развернулась к Громову.

— Теперь твоя очередь... — начала я, замахиваясь для очередного удара, чтобы выплеснуть на него всё: и обиду за ту эсэмэску, и «школьную пышку», и свою разбитую веру в чудо.

Но тут я наконец поняла, чем именно только что «отделала» Павла. В моей руке, зажатый за бретельку, победно развевался мой самый большой, парадно-выходной лифчик телесного цвета с кружевами и внушительным «push-up». Тот самый, который я надевала в особо торжественных случаях.

Мир на мгновение замер. Я почувствовала, как краска заливает не только щёки, но и шею, и, кажется, даже уши. Я стушевалась так, что едва не выронила «снаряд». Боевой запал испарился, оставив после себя лишь дикое желание провалиться сквозь землю прямо здесь, под взглядами Громова и соседей.

Глеб воспользовался моей заминкой мастерски. Он не засмеялся (хотя в его глазах плясали черти), не сострил. Он просто подошёл вплотную, мягко перехватил мою руку, в которой я сжимала бельё, а другой рукой протянул мне пухлую синюю папку с гербом.

— Это тебе, Яся, — тихо, но твёрдо сказал он. — Это закрытое дело. То есть его копия.

— Издеваешься? Очередная шутка? — буркнула я, пытаясь спрятать лифчик за спину.

— Сначала прочти, Соколова. Прочти всё, от первой до последней страницы. Особенно рапорты об удалении контента и постановление о возбуждении дела против Анжелики Кузнецовой за мошенничество в особо крупных размерах. Она, кстати, сейчас в СИЗО в соседнем городе.

Он отступил на шаг, давая мне пространство.

— Прочти. А потом поговорим. Если захочешь — я уйду навсегда. Но только после того, как ты узнаешь правду.

Я стояла посреди двора с папкой в одной руке и лифчиком в другой, глядя, как он садится в машину. Двигатель мощно взревел, и внедорожник плавно тронулся с места. В голове было пусто, только сердце колотилось где-то в районе горла. Сказка это была или нет, но одно я знала точно: бухгалтера Соколову и её методы ведения боя этот двор не забудет никогда.

Глава 12. Аудит первой любви

Глава 12. Аудит первой любви

Я перевернула последнюю страницу папки уже глубокой ночью. Подшитые рапорты, распечатки банковских проводок Анжелы и сухие протоколы допросов свидетельствовали об одном: Громов не лгал. Мошенническая схема существовала, и Кузнецова действительно была её мозговым центром.

И не очень-то умным, как показали данные. Мошенница искренне верила, что полиция поведётся на «пышную утку», и даже не потрудилась как следует спрятать ворованные деньги. Но самым странным в этом бумажном море оказалась дата ареста Анжелы.

День дурака!

То есть вечером первого апреля Громов заявился ко мне, когда преступница была уже арестована. Вот хорошо, что Глеб отдал мне папку, а сам укатил подальше, а то бы огрёб шваброй…

«А швабры-то нет», — заскулил внутренний голос.

— Цыц, — рявкнула на зарождающееся чувство, которое, как щенок под дождём, увидело приоткрытую дверь в тёплый дом. — Куплю новую специально для этого случая!

Захлопнула папку с копиями, как вдруг на пол спланировал небольшой кремовый конверт. Внутри — приглашение в тот самый итальянский ресторан, где подавали божественные спагетти «Карбонара», с указанием даты и времени. И короткая приписка мужским размашистым почерком: «Буду ждать, даже если ты придёшь только для того, чтобы выплеснуть мне в лицо пунш».

На следующий день я совершила акт вопиющего безрассудства — купила новое платье. Тёмно-изумрудное, из плотного шёлка, которое облегало мои формы так, что в зеркале я видела не «пышку», а женщину, способную объявить войну небольшому государству. Мне нужны были ответы. Если Глеб с самого начала знал, что Анжела — преступница, то зачем был нужен этот цирк с моим «арестом»? Зачем он играл со мной в «следствие», заставляя дрожать от страха и нелепости происходящего? С покупкой швабры решила подождать.

В ресторане было тихо, пахло базиликом и старым деревом. Глеб сидел за дальним столиком, где мы ели в прошлый раз, и когда я вошла, поднялся так резко, будто его ударило током. В его взгляде не было привычной стали — только ожидание приговора.

— Ты пришла, — негромко произнёс Глеб, галантно отодвигая для меня стул.

— Только чтобы задать один вопрос, Громов, — сухо ответила я и, опустившись на сиденье, положила папку на скатерть. — Здесь всё сходится, кроме одного: моё участие. Зачем был нужен этот маскарад? Если ты знал про Анжелу, зачем ты мучил меня этим «расследованием»?

Глеб молчал долго, покручивая в пальцах тяжёлый бокал с минеральной водой. Наконец он поднял глаза — те самые серые омуты, которые теперь казались прозрачными от болезненной честности.

— В школе я был влюблён в тебя так, как влюбляются только раз в жизни, Соколова, — хрипло начал он. — До дрожи в руках, до путающихся мыслей. И когда ты пригласила меня, думал, что умру от счастья… Но тот случай с пуншем... понимаешь, мне тогда показалось, что это вовсе не случайность. Я подумал, что ты намеренно высмеяла мои чувства перед всей школой. Ты была королевой бала,