Маргарет Джордж - Дневники Клеопатры. Книга 2. Царица поверженная Страница 130

Ярко пылали факелы, разносилось эхо радостных восклицаний. Планк повел командиров вкруговую: пританцовывая, они восхваляли Антония, называли его «победоносным Гераклом» и «благодетельным Дионисом». Казалось, вместе с этими возгласами к высоким стропилам воспаряет и он сам. Антоний завоевал любовь своих воинов отвагой и стойкостью, проявленными в тяжелейшем отступлении из Парфии.

В тот вечер даже язвительный Агенобарб воздержался от обычных колкостей и преподнес Антонию подарок — меч из закаленной стали.

— Новый клинок для нового похода, — провозгласил он с воинственным блеском в глазах. — Правда, качества полководца тебе потребуются прежние — невозмутимость в разгар битвы, решительность и отвага.

— Теперь ты можешь оставить свой старый верный меч Александру, — сказала я.

Антоний взял новый меч и одобрительно пробежал большим пальцем по остро отточенному клинку.

— Спасибо, мой друг, — сказал он Агенобарбу.

Пять жаровен горели так жарко, что раскалились докрасна, не допуская холод в нашу спальню. Когда празднества закончились, на столе остались подарки наших гостей, а мы с облегчением сменили жесткие и тяжелые расшитые парадные одеяния на удобные сирийские ночные туники, уселись в мягкие кресла, украшенные жемчужными узорами, и вздохнули с облегчением.

— Было довольно утомительно, — признался, зевая, Антоний.

— Это ничто в сравнении с прежними временами в Александрии, — напомнила я. — Наши пирушки с «неподражаемыми»… помнишь?

— Тогда я был моложе, — сказал он, не подумав, и лишь потом сообразил, как это прозвучало. — Может быть, мне просто все надоело? — предположил он. — Одни и те же люди, одни и те же песни.

— Однако вино другое, — заметила я. — Тогда мы пили лаодикейское, а не фалернское.

Я налила чашу из кувшина, оставленного для нашего удовольствия, и вручила ему.

— Вино никогда не подводит, — промолвил он, отпивая из чаши маленькими глотками.

Возражать я не стала, хотя придерживалась иного мнения. Вино — напиток предательский, и в последнее время оно предавало Антония особенно часто. Он пил слишком много, полагая, что не пьянеет, однако это было заблуждением.

Несколько минут он сидел молча, смакуя напиток, а потом вдруг заявил:

— Сегодня вечером мы торжественно провозгласили создание нашей империи.

— Что ты хочешь сказать?

Его внезапное заявление вызвало мое недоумение.

— Нет смысла больше притворяться, во всяком случае мне, — произнес он, и в голосе его звучало страдание. — Шаг за шагом меня подводили к тому, чтобы стать властелином огромной восточной империи, вместе с императрицей. Клянусь Гераклом, сам я не прилагал к этому никаких усилий!

Антоний поставил чашу и обеими руками пробежался по волосам, словно мог распрямить свои мысли, приглаживая кудри.

— Сегодня вечером мы прекрасно справились со своими ролями. Мы стояли бок о бок во всей этой восточной мишуре и принимали дары наших подданных… О, что ты сделала со мной? — Он соскочил с кресла и начал срывать с себя сирийский халат. — Прочь! Прочь!

Он пьян? Я заглянула в чашу — она оставалась наполовину полной.

— Прочь! Прочь! — Антоний в негодовании отбросил халат. Он посмотрел на свои пальцы, вытянув мускулистые руки. — Все эти перстни!

Кольца и перстни полетели следом за скомканным халатом, затем настала очередь изукрашенных сандалий. Он швырнул их в воздух, причем одна из сандалий, шлепнувшись на жаровню, задымилась.

Антоний разразился смехом, но потом помрачнел, уставился на меня и заявил:

— Это ты! Превратила меня из римского магистрата в восточного деспота.

— Выходит, Октавиан и тебя запутал своими лживыми измышлениями.

— В его словах достаточно правды, которую стоит принять во внимание.

В комнате было холодно. Чтобы не продрогнуть, он набросил на себя сорванное с постели одеяло вместо ненавистного изукрашенного одеяния.

Итак, разговора нам не избежать — а я не приготовилась к нему. Мысленно обратившись к Исиде с краткой молитвой (не оставь меня в такую минуту!), я заявила:

— В этом одеяле вид у тебя столь же дурацкий, как и твои слова.

Он лишь поднял на меня взгляд, полный бесконечной скорби.

— Правда причиняет мне боль, — сказал, помедлив, Антоний. — Боюсь, я ее не вынесу.

Он выглядел таким несчастным, что мое сердце потянулось к нему. Я никогда не разрывалась между двумя мирами, как он сейчас. Жизнь избавила меня от подобного испытания.

Когда он снова тяжело опустился в кресло, я встала позади, склонила к нему голову и обняла его за плечи, как статуи Гора, оберегающие фараона. Теперь сильной была я. Помоги мне поддержать его, милостивая Исида!

— Если ты втягивался в это шаг за шагом, значит, такова твоя судьба, — заговорила я. — Противиться судьбе не в силах никто. Отвергать судьбу бесполезно, иначе ее бремя становится только тяжелее. А судьба каждого человека скроена по нему, как рубашка. Нет второго Александра, нет второго Моисея, нет второго Антония. Ты — первый и единственный, который ходит по земле. Ты просто обязан быть лучшим Антонием из всех возможных.

Я почувствовала, как его голова медленно движется из стороны в сторону.

— Бессмысленно говорить, что ты хочешь быть кем-то другим, нельзя желать чужого удела. Твоя доля предопределена. Ты самый выдающийся из ныне живущих полководцев — значит, богатая восточная часть римских владений должна принадлежать тебе. Для этого ты должен стать частью ее. Ты на редкость внимателен к нуждам своих подданных…

— Подданных! У меня нет подданных! Я не царь! — воскликнул он.

— Хорошо, тогда к твоим… клиентам, подчиненным, жителям твоих провинций.

Я вздохнула. Какая разница, как их называть?

— Ты понимаешь их и в этом смысле отчасти принадлежишь к ним. Правда в том, что хотя западная часть владений Рима связана с восточной, они не подогнаны плотно, и по этому слабому месту рано ли поздно пройдет трещина. Римлянин с сугубо западным мышлением не сможет удержать державу от распада. Для этого нужен такой человек, как ты, — воспитанный в Риме, но понимающий Восток.

Он сидел неподвижно, словно статуя фараона. Слышал ли он мои слова — мои рвавшиеся прямо из сердца слова? Был ли от них толк?

— Именно ты призван сохранить Рим, — сказала я. — И не только потому, что частично проникся духом Востока. Как будто что-то может стереть славную историю твоей фамилии или те долгие годы, что ты провел на службе Риму. Нет, это все сохранится, но к старому должно добавиться новое: новое понимание, новое видение мира. Именно это делает тебя властителем, какого заслуживает Рим.