Маргарет Джордж - Дневники Клеопатры. Книга 2. Царица поверженная Страница 127

«И твое путешествие, занявшее гораздо больше времени, оправдало себя? Ты получил ответы нас свои вопросы?» — полюбопытствовал Цезарион.

«Vale, — сказал Октавиан. — Прощай. Я не горю желанием увидеть тебя снова».

Он перешагнул порог и исчез, словно растворился. Я подошел к двери и выглянул ему вслед, но увидел лишь темноту коридора.

«О боги! — воскликнул Цезарион, сам побледневший как призрак. — Не привиделось ли нам это?»

«Если и так, ты вел себя достойно и не оплошал перед этим „привидением“, — заверил его я. — Сам Цезарь не справился бы лучше. Ты показал себя истинным его сыном».

Именно так все и было — менее часа тому назад.

Я получила это письмо вскоре после того, как оно было написано — удача помогла ускорить почту. Жара по-прежнему удерживала Александрию в вялой бездеятельности, но послание встряхнуло меня так, словно я обнаженной оказалась на ледяном ветру.

Поначалу я стала нервно расхаживать по той самой комнате, где только что лениво валялась на кушетке без сил, не способная пошевелиться. Мысли, вертевшиеся в голове, были еще быстрее моих шагов. Октавиан! Октавиан внезапно налетел на моего сына, как хищная птица! Должно быть, он выслеживал его — или у него есть шпионы в каждом доме, на каждом углу. Но даже если так, откуда они узнали, кто такие Цезарион и Олимпий? Население Рима составляет почти миллион человек, причем большая их часть — бедняки, сосредоточенные в многолюдных муравейниках вроде Сабуры. Никто их не считает, никто не обращает на них внимания. Как в такой ситуации два ничем не примечательных человека могли привлечь внимание самого Октавиана?

И то, как он появился и исчез… это почти сверхъестественно. Как мог его корабль в полный штиль так быстро доплыть до Италии? Как мог он пробраться в Рим незамеченным?

А ведь для такого человека тайное убийство не составит ни малейшего затруднения. Не грозит ли опасность самой жизни Цезариона? Я перечитала зловещие строки: «Я должен вернуться в Иллирию и не хочу, чтобы вы оставались здесь».

Если Олимпий и Цезарион не отреагировали немедленно, не пошлет ли он своих приспешников устранить их?

— Антоний!

Я поспешила в его покои, сжимая письмо и рассчитывая застать его за рабочим столом, над бумагами. Однако, хотя стол был завален свитками и донесениями, Антония в комнате не было. Я нашла его в одном из маленьких смежных помещений спящим на кушетке. Одна его нога свисала на пол, другая покоилась на подушке. Слуга обмахивал его опахалом, колебля нагретый воздух.

— Проснись! — воскликнула я и стала трясти его за плечи.

Я не могла ждать. Мне нужно было поделиться с ним страшным известием немедленно. Слугу с опахалом я отослала прочь.

Антоний что-то пробормотал и с трудом разлепил веки, пытаясь очнуться. Дневной сон иногда бывает очень глубоким.

«Ну, просыпайся скорее! — мысленно взывала к нему я. — Ты нужен мне позарез!»

Я хотела, чтобы он прочел письмо и в своей обычной невозмутимой манере убедил меня в том, что ничего страшного в нем не содержится, что я пугаю сама себя понапрасну. Порой я придавала чему-либо большее значение, нежели оно того стоило. Как правило, это раздражало, но сейчас я была бы счастлива ошибиться.

— Что случилось? — наконец пробормотал он.

Язык его еще заплетался, глаза оставались затуманенными. Он потер их.

— Пришло письмо. Ужасное письмо!

Я сунула свиток ему в руки, прежде чем он успел перейти в сидячее положение. Антоний смотрел то на меня, то на письмо, ничего не понимая.

— Ну, читай же! Читай.

Он спустил ноги на пол, нетвердой рукой поднес послание к глазам и вчитался. Я внимательно следила за выражением его лица. На нем не отразилось ничего.

Потом его взгляд вернулся к началу, и он перечитал письмо, уже окончательно проснувшись. Теперь на его лице появилось нечто среднее между отвращением и попыткой приободриться.

— Прости! — только и сказал Антоний, уронив письмо на кушетку.

Одним лишь словом ему удалось передать и сожаление, и глубокое понимание того, с чем мы столкнулись.

Я обняла Антония и уткнулась лицом в его плечо, радуясь ощущению его надежности. Я хотела, чтобы это успокоило меня, раз не помогли слова. Потом я вдруг расплакалась у него на груди, как дитя. Сотрясаясь от рыданий, я прижималась к нему, радуясь тому, что составляет основу супружеских уз: вот человек, к которому можно прижаться, когда все остальное против тебя. Одно прикосновение к нему приносит облегчение. В те мгновения, когда мы плачем и боремся с кошмарами, как дети, этот взрослый человек оказывается рядом, чтобы утереть нам слезы.

Я насквозь промочила плечо его туники и, только когда рыдания затихли, виновато потеребила ткань.

— Ну вот, испортила хорошую вещь, — сказала я, чувствуя себя глупо.

Золотые нити оказались перекручены там, где я цеплялась за них, а слезы высыхали и проступали белой солью.

— Ничего страшного, — отозвался Антоний. — Для хорошей цели.

Он откинул мои мокрые спутанные волосы назад от шеи и горла, где они приклеились к коже, и разгладил их. Точно так же я поступала с детьми. И точно так же, как с детьми, он спросил у меня, не хочу ли я сладкого.

— Скушай что-нибудь.

Он потянулся к блюду с фигами, и я невольно рассмеялась.

— Спасибо, не хочу.

Антоний убрал руку от блюда и положил ее мне на плечо.

— Кажется, я еще не видел, чтобы ты плакала, — промолвил он больше для себя, чем для меня.

— Я стараюсь никогда не плакать, — ответила я. — Во всяком случае, в чьем-либо присутствии. Это недостойно царственных особ.

— Значит, ты наконец стала доверять мне, — заметил он.

Он был прав. Порой в присутствии Антония я позволяла себе расслабиться, как ни с кем другим. А теперь совсем перестала от него отгораживаться.

— Да, я научилась доверять тебе, — призналась я.

— Ты словно дикий зверек, который долго привыкает есть с руки, — сказал он. — И все еще готова укусить, если я вдруг сделаю неверное движение.

— Уже нет, — возразила я, вытирая слезы. И это была правда — об укусах не могло быть и речи. Мы составляли единое целое.

— Это радует мое сердце, — сказал он, крепче сжимая руку вокруг меня. — Теперь, моя дорогая, о письме — да, оно внушает тревогу. Но одновременно многое упрощает.

— Что ты имеешь в виду?

— Октавиан в кои-то веки предпринял однозначные действия, — пояснил Антоний. — Он раскрылся: высказался открыто и о своем амбициозном желании быть Цезарем, и о том, что не намерен терпеть соперников. А заодно раскрыл, кого он считает своим соперником. Не меня. Не тебя. А Цезариона.