Энциклопедия логических ошибок: Заблуждения, манипуляции, когнитивные искажения и другие враги здравого смысла - Иммануил Толстоевский Страница 30

По правде говоря, эта позиция не была ни новой, ни радикальной. Политическая сила движения мутазилитов, более рационального, давно шла на убыль. В отличие от Газали, который хотя бы писал книги о логике и вступал в философские споры с другими мыслителями, иные исламские богословы считали грехом даже рассуждения на эти темы. В целом все выглядело примерно так.

Газали. Исходя из Корана, я нашел 100 доказательств бытия Аллаха.

Мутазилиты. Исходя из 100 доказательств, мы нашли Аллаха.

Салафиты. Значит, вы 100 раз усомнились, неверные!

•••

Частная же причина связана с весьма конкретной критикой, которую адресуют Газали: эта критика касается его понимания причинности, изложенного в «Опровержении философов». По его мнению, когда одно событие кажется причиной другого, между ними существуют лишь отношения совместности (иртибат), а не отношения причинности (себебийе).

«Зная, что огонь встретится с хлопком, мы знаем и то, что хлопок должен сгореть», – пишет Газали. Если поднести хлопок к огню, то хлопок будет сожжен огнем? Нет, садись, два. Хлопок будет сожжен Аллахом. Мы полагаем, что между огнем, хлопком и горением непременно есть причинно-следственная связь, – ведь эту триаду мы всегда наблюдаем вместе и в определенном порядке. Но на самом деле единственное, что мы наблюдаем, – это творение Аллаха.

В отличие от Аристотеля, Газали не пытается проследить за длинной цепочкой причин и следствий, возводящей начало всякого движения к первопричине (перводвигателю). Вместо этого он утверждает, что в каждом звене цепочки присутствует вмешательство Аллаха. Вернее, что сама цепочка – иллюзия, а единственная «причина» всего – Аллах. Напрашивается очевидный вопрос: если все на свете – творение Аллаха, то зачем устраивать опыты и проводить наблюдения, зачем выдвигать гипотезы, зачем строить прогностические модели?

•••

Справедливый упрек, но не очень разумно возлагать на одного человека всю ответственность за то, что в исламском мире не смог развиться научный метод, или искать один-единственный поворотный момент. Например, тот факт, что один из отцов научного метода, аль-Бируни, тоже был ашаритом, серьезно ослабляет эту теорию, как и то, что золотой век исламской астрономии наступил позже Газали{38}. Справедливости ради, Газали не отрицал полезность экспериментов, он лишь утверждал, что Вселенная не знает связи причинности. По сути, он даже предлагал: «Ведите себя так, будто причинность существует, какая разница-то?» (Столетия спустя Дэвид Юм скажет почти то же самое, только без «Аллаха».)

Европоцентризм

Мы с вами говорили о многих невероятно талантливых людях. Но не так уж и важно, кто из гениев что сказал первым. Иначе нам пришлось бы упомянуть логические изыскания, проводившиеся и в Китае, и в Индии… Или погрузиться в буддизм, который больше, чем любая другая религия, призывает человека сосредоточиться на собственных мыслительных процессах. Но мы пытаемся отследить, как багаж знаний передавался из рук в руки с древних времен до наших дней. Поэтому некоторая европоцентричность нашего маршрута неизбежна – ибо конец пути там же, в Европе.

А вот в исламском мире, к сожалению, путь свернул в тупик. Несмотря на отдельные усилия, продвинуться дальше логики терминов так и не удалось. Научный метод, несмотря на экспериментаторов-подвижников, таких как Ибн аль-Хайсам и аль-Бируни, не закрепился. Нового свода логических ошибок, более полного, чем «О софистических опровержениях», не появилось. Я, глядя на эту картину, вижу не «Аристотель 2.0», а скорее бета-версию 1.1.

Если бы это наследие логики вернулось с Востока настолько обогащенным, как твердят наши идеологи, западная философия совершила бы настоящий скачок. Однако превзойти Аристотеля так и не удалось. Его лишь перемешали с христианством, и он оставался авторитетом еще полтысячелетия. Как в исламском мире ясно, кого имеют в виду под «Первым учителем», так и на Западе все прекрасно знали, кто у них «Философ»[96]. Только представьте себе: англичанин, наш современник, упоминает какого-нибудь «THE Scientist» («Ученого») – и любому слушателю приходит на ум один и тот же человек, да еще и умерший тысячу лет назад. Это означало бы, что наша культура в застое. Вступление Иммануила Канта к его собственным лекциям по логике – весьма наглядное отражение этого консерватизма: «Со времен Аристотеля логика не много обогатилась по содержанию, да это и невозможно в силу природы… В нынешнее время нет ни одного знаменитого логика, да мы и не нуждаемся ни в каких новых изобретениях для логики, ибо она содержит лишь форму мышления»{39}.

•••

Бертран Рассел в «Истории западной философии» сетовал, что весомость имени Аристотеля веками тормозила прогресс во множестве областей. Какая ирония: отец науки о логических ошибках сам стал ярчайшим примером одной из таких ошибок – чрезмерного почтения к авторитетам и прошлому!

К счастью, уже в первые годы XVII века интеллектуальная жизнь в Европе оживилась: латинский мир хоть и не сразу, но стряхнул с себя оцепенение. Конечно, с Аристотелем не обходились совсем уж как с ночным горшком, однако на первый план вышли две личности с именем. Они объяснили, что такое эмпиризм и индукция – понятия, жизненно важные для науки о логике и логических ошибках…

Декарт: рассуждение о методе

Для логики Аристотель изобрел метод, основанный на дедукции. Для практических же случаев он предложил другой метод, объединяющий дедукцию и индукцию, – индуктивно-дедуктивный метод.

Итак, вопрос: откуда нам известны посылки в силлогизмах? Какие-то знания опираются на наш непосредственный опыт, другие – на множественные наблюдения. Например, встретив 100 белых лебедей, мы делаем индуктивное умозаключение: все лебеди белые. Этот вывод мы и закладываем в последующие дедуктивные рассуждения:

Все лебеди белые.

Птица, которую я вижу, черного цвета.

Следовательно, птица, которую я вижу, – не лебедь.

Форма верна. Но что, если птица передо мной – черный лебедь?

По правде говоря, само понятие «индукция» немного сбивает с толку, потому что оно подразумевает движение от частного к общему: это способ перехода от конкретных наблюдений к универсальным утверждениям. Однако для оценки правильности индуктивных выводов полезнее использовать не ось «частное–общее», а ось «достоверное–вероятное». Дедукция обещает точность, индукция – вероятность.

Посылки наших древнегреческих собратьев, проводивших наблюдения лишь в небольшом географическом районе, должны были учитывать вероятности:

Все лебеди, вероятно, белые. (Посылка, полученная при помощи индукции.)

Птица, которую я вижу, определенно черная. (Посылка, полученная благодаря непосредственному опыту.)

Вероятно, птица, которую я вижу, – не лебедь. (Возможное заключение.)

Однако человек обычно не в силах применить эти настройки к своим выводам. Даже если бы древний грек был величайшим специалистом по планированию экспериментов, он не мог знать, насколько велик мир. Первый европеец ступит на далекий континент – родину черных лебедей – через две с лишним тысячи лет после смерти Аристотеля. Где-то я читал, что все мы видим лишь угловой кусочек гигантского пазла и угадываем остальную картину. Если бы! Даже у самого сложного пазла, конечно, есть угловые кусочки, но нам такая роскошь недоступна. Мы не знаем, есть ли оставшаяся часть головоломки или нет. Как и наши предки, которые не знали о существовании Австралии… и даже не знали, что не знают об этом.

Декарт, один из двух основоположников научного метода в современном смысле, пытается совершить нечто радикальное, чтобы справиться с этим невежеством: забыть все, что, как ему казалось, он знает. Я помню, что ел утром на завтрак? Но как я могу доверять своей памяти? Что, если меня вводит в заблуждение какое-то всемогущее дьявольское создание? Где доказательство, что я не был создан пять минут назад вместе с поддельными воспоминаниями в моей голове?[97] Не только мои воспоминания – вся воспринимаемая мной реальность может быть фальшивкой…