Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца Страница 47

Взгляд мой упирался в узкую, крошечную площадку. На вид совершенно гладкая, ухватиться не за что.

Натуральное самоубийство. На веревочной лестнице я хотя бы могу зажать в кулаке канат, и то мне стоит большого труда удержаться. Если я попробую взяться за платформу, пальцы тут же с нее соскользнут.

От безысходности хотелось выть. Как вообще можно взбираться по чертовой мачте, когда тебя треплет из стороны в сторону, будто лист на ветру? Посылать человека на столь невыполнимое задание попросту жестоко и бесчестно.

«Довольно, – сказал я себе наконец. – Сколько можно распускать нюни? Ты должен туда подняться – ради Джека, – так что прекращай жаловаться и давай карабкайся».

Пришлось собрать в кулак всю волю, но я ухватился-таки за дополнительную лестницу. Я даже вскрикнул при этом: так нервным толчком из меня вышел страх.

Корабль снова от души тряхнуло, и крик превратился в протяжный вопль. Все до единого мускулы моего тела напряглись, сопротивляясь незримой силе, желавшей оторвать меня от канатов и бросить навстречу верной гибели.

Издав еще один вскрик, я ухватился за следующую поперечину. Потом за следующую. Потом за еще одну – и оказался головой вровень с первой площадкой.

Сердце бешено колотилось, каждая частичка моего тела дрожала и тряслась. Однако я все же справился.

Теперь было хорошо видно, что площадкой подъем не заканчивается; есть за что держаться и дальше. Вверх вела очередная веревочная лестница, и она была гораздо шире, чем дополнительная, поэтому я немедля ухватился за нее, обрадованный тем, что смогу обрести чуть больше устойчивости перед лицом бушующих волн.

Перебирался через край площадки я неуклюже, зато энергично, желая как можно скорее добраться до более широкой лестницы. Пыхтя, вскрикивая и натужно сопя, я все же сумел провернуть этот маневр и уже был на пути к вороньему гнезду.

Я поднял голову: как же еще далеко! Мало того, что расстояние казалось непреодолимым, так еще и вторая лестница на манер первой к концу сужалась.

«Смотрите строго перед собой», – напутствовал меня командор Хьюз.

Да, а ведь это и правда выход. Шаг за шагом: оторвать ногу, нащупать опору, подтянуться, перехватиться – и так далее. Не смотреть вниз. Не смотреть вверх. Не прикидывать, сколько осталось.

Постепенно я стал замечать, что корабельная качка, прежде такая непредсказуемая и пугающая, вовсе не столь внезапна, как кажется. В ней есть ритм, который вполне можно просчитать.

В каком-то смысле я чувствовал себя сейчас так же, как и много лет назад, когда только поступил в Королевский флот и впервые поднялся на борт корабля. Тогда при малейшем крене я начинал шататься, словно пьяный, натыкаясь на все углы к вящему восторгу и потехе просоленных морских волков. Однако со временем я привык к качке. Корабль пребывал в постоянном движении, но это движение было предсказуемым, и в конечном счете я уже машинально приспосабливался к любым, даже самым резким толчкам.

Очередным креном меня вновь отшвырнуло назад, но на этот раз я не цеплялся в ужасе за что попало. Раскачивающаяся подо мной веревочная лестница стала партнером в странном и незнакомом танце, который я тем не менее уже понемногу осваивал.

Следом меня увлекло вперед, на канаты; я не стал сопротивляться, а спокойно поддался движению, ощутил себя его частью. Теперь, куда бы корабль ни качнуло, я больше не боялся. Да, мощь толчков по-прежнему была опасной и с ней следовало считаться, однако страх она больше не внушала.

И так со всем. Когда отец в первый раз вложил мне в руку шпагу и стал учить делать выпады, я чуть не вывихнул запястье. С опытом пришла привычка, и я уже мог размахивать клинком совершенно не задумываясь.

Первые ноты, которые я выводил на скрипке, были мучением для слушателей. Затем неуклюжая возня смычком, порождавшая какофонию разрозненных звуков, превратилась в отточенные, выверенные, четкие движения, позволявшие мне достойно воспроизводить знакомые всем мелодии.

Какое дело ни возьми, везде одно и то же. Поначалу оно пугает, представляется неосуществимым, будто тебя бросили в бушующую пучину. А потом сквозь неразбериху проступает ритм, отходят на второй план страх и бессилие, и ты выплываешь на спокойную воду.

Добравшись до основания вороньего гнезда, я уже заранее угадывал очередные толчки и крены. Веревочная лестница ощущалась в руках как эфес шпаги или смычок скрипки.

Люк был прямо надо мной. Я просунулся в него наполовину и увидел Джека. Тот вжался в перила на противоположной стороне круглой площадки, выставив перед собой длинный кортик.

– Это я, Джек, – сказал я. – Доктор Пирс.

– Нет, – произнес он, нерешительно поведя кортиком в мою сторону.

– Зачем ты сюда поднялся, Джек?

Юноша не ответил. Я заметил, что повязка на его искалеченной кисти пропиталась кровью – видимо, следствие тяжелого подъема.

– У тебя кровь, – сказал я. – Ты повредил раненую руку.

– Она никогда не была мной. Видите?

Он провел лезвием кортика по руке над бинтом. Из разреза тут же засочилась кровь. Несколько капель упали на площадку, несколько, подхваченные ветром, улетели за перила.

– Не делай этого! Ты истязаешь себя!

– Это не я, – произнес Джек. – Боль – это не я. Кожа, мясо, кровь – это все не я. Меня нет. И никогда не было.

Точно так же вели себя сгоревшие пираты на брошенной джонке. Полное безразличие к ранам и даже к смерти. Но чтобы такое говорил Джек – веселый, задорный, улыбчивый Джек, полный жизни, восторга и любопытства… Вот и он заразился странным бредом, охватившим экипаж. Почему он?..

– Не надо так, – сказал я.

– Вы же знаете, что это правда. Вам это известно лучше, чем кому-либо другому.

Теперь он говорил словами призрака, притворявшегося моим отцом в парусном чулане. «Уж кому, как не вам, юноша, в отличие от прочих приматов, наводнивших это деревянное корыто, знать ответ?.. Нет никакого „я“. Вы все – это просто мясо».

– Джек, посмотри на меня. Послушай. Ты употреблял опиум?

– Нет никакого «я»! – зло и настойчиво крикнул он срывающимся голосом.

– Употреблял или нет?

Юноша опустил голову и безразлично уставился на порезанное предплечье.

– Все гардемарины пробовали, и я тоже. Он показал нам как.

– Кто – он? Кто вам показал?

– Тот, кого называют Уэст.

Уэст… Ну конечно, кто же еще. Вечно везде сует свой нос, любым способом старается втереться в доверие ко всем подряд. Естественно, именно он все это время исподтишка распространял опиум среди экипажа.

– Уэст научил гардемаринов курить, и они сидели в трюме, передавая трубку по кругу. Потом очередь дошла и