Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца Страница 20

А Уэст, с наслаждением смакуя каждое мгновение, продолжал подливать масло в огонь. Глаза у него заблестели, бурозубая ухмылка растянулась во все лицо.

– Вы поэтому пристрастились к опиуму? – спросил он. – Я заметил, как вы смотрели на трубку там, в лазарете. Такой взгляд бывает только у тех, кто жить не может без опиума – ну или, скажем, положил глаз на пятнадцатилетнюю красоточку…

И тут узда во мне лопнула; меня будто подбросило со стула на ноги, а ладонь сама собой ударила об стол, да так, что зазвенели тарелки и приборы. Кают-компания замерла, все взгляды устремились в мою сторону. Умом я понимал, что дал волю чувствам и что надо бы взять себя в руки, но голос рассудка начисто заглушало гневом.

– Думаю, нам стоит подняться на палубу, Уэст. Размяться, – дрожащим голосом произнес я. – Моя шпага у меня в каюте. Если вы не позаботились прихватить свою, уверен, кто-нибудь из присутствующих с радостью вам одолжит.

Уэст промолчал, лишь нервно сглотнул.

– Или, может, вы предпочитаете пистолеты? Что ж, как будет угодно, – продолжил я. – Язык проглотил, крыса помойная? Выбирай: драться или стреляться, – и пойдем на воздух.

Меня всего трясло от ярости. Каждый короткий вздох обжигал горло и губы. Возможно, я перегнул палку, да и плевать: либо эта мразь Уэст извинится передо мной, либо одного из нас сегодня похоронят в море.

Его глазки судорожно метались по кают-компании, но ни в ком не находили поддержки: лица офицеров оставались безучастными. Уэст понял, что никто за него не заступится, что все будут просто стоять и смотреть, как я протыкаю его шпагой за нанесенные оскорбления. Лицо негодяя приняло выражение ребенка, которому не терпится скрыться с глаз долой, пока не началась порка.

Наконец он обмяк и вскинул вверх руки.

– Прошу прощения, доктор, если вдруг обидел. Видать, вино ударило в голову и развязало язык. Я вовсе не желал вас оскорбить.

Вот угорь. Ох, если бы он не отступил!.. Всего одно резкое слово, и у меня был бы повод ненадолго заткнуть внутренних бесов, выбивая дух из этого конченого мерзавца.

Однако в душе он был трус, а потому, почуяв, что не на того напал, поспешил убраться в свою нору.

– Ладно, забудем, – сказал я, хотя мы оба знали, что такое не забывают. И не прощают.

12

После ужина Джек вернулся со мной в лазарет, чтобы я еще раз осмотрел его кисть и сменил повязку. Перед уходом из кают-компании он сгреб немного еды на тарелку и взял с собой.

– Нужно угостить Цзя-ин, пусть поест, – сказал он.

– Правильно, Джек. Очень заботливо с твоей стороны. Уверен, она оценит.

Я было хотел напомнить юноше, что Цзя-ин не только наша гостья, но и пленница, однако решил, что немного сострадания не повредит. В конце концов, она до сих пор ничем нашего доверия не обманула. Да и мне хотелось немного отвлечься от вспышки ярости за ужином.

Для Цзя-ин угощение стало полнейшей неожиданностью. До сих пор она перебивалась той жуткой кашей, которую приносил в лазарет фельдшер; теперь же перед ней лежали и галеты, и мясо, и прочие яства, каких она, наверное, за годы жизни среди пиратов и в глаза не видывала.

– Это тебе, – сказал Джек, протягивая тарелку, и добавил, когда китаянка стала отнекиваться: – Серьезно. Это тебе.

– Се-се, – коротко кивнула Цзя-ин.

– Щие… ще?

– Она говорит «спасибо», – перевел я.

– А!.. Не за что, – произнес юноша по-английски громко и раздельно, как будто от этого его слова становились понятнее.

– Он выпил много вина, – объяснил я девушке по-кантонски.

Она кротко, но при этом мило улыбнулась. Непроницаемая, не поддающаяся толкованию маска на мгновение спала с ее лица, и я увидел перед собой обычного человека, который просто хочет жить.

– Скажи братику, что он хороший и добрый мальчик.

– Цзя-ин говорит, что тронута твоей заботой, – перевел я Джеку.

Называть его «братиком» я не стал; юноша мог бы счесть это дружеское обращение чересчур фамильярным, а то и вовсе обидным. В тринадцать лет особенно хочется, чтобы окружающие воспринимали тебя как взрослого.

Джек оглянулся на Цзя-ин и спросил, понизив голос:

– Как вы думаете, она правда пиратка?

– Не знаю, – пожал плечами я. – Ладно, садись. Нужно поменять повязку.

– А что там на самом деле? – спросил он, пока я снимал последний слой бинта. Тот немного прилип к ране, так что пришлось отдирать, и Джек поморщился.

– Ты о чем?

– Ну, когда мистер Уэст сказал…

Я хмыкнул.

– Мой тебе совет: старайся поменьше слушать, что говорит мистер Уэст, или хотя бы сразу выкидывай из головы. Как я.

– Я лишь хотел уточнить про Декарта. Это ведь какой-то философ, да?

Мне припомнилось, что подготовку гардемаринов составляют только знания, имеющие пользу для будущих морских офицеров.

– Да, его звали Рене Декарт. Он жил… лет двести назад, кажется.

– Вот, и вы поправили мистера Уэста. Он сказал, мол, «я мыслю, следовательно, я существую» значит, что чем больше мы думаем, тем мы лучше. Как раса.

– Да, это было его истолкование.

– И оно неправильное?

– Совершенно.

– А что же тогда означает это «когито эрго сум»?

Я помолчал, сосредоточившись на перевязке.

– Декарта, как и многих философов, занимала природа вещей. Что такое наш мир? Можно ли считать реальным то, что мы воспринимаем, например, глазами и ушами?

– А разве нельзя?

– Понимаешь, Джек, наши органы чувств несовершенны. Они постоянно нас обманывают, вводят в заблуждение. Нам кажется, будто мы краем глаза уловили какое-то движение, оборачиваемся, а там ничего нет. Мы неправильно толкуем звуки или вовсе не замечаем их, потому что отвлеклись. То же самое и с нашими мыслями.

Прежде чем продолжить, я затянул бинт потуже.

– Возьмем, к примеру, сны. Пока ты спишь, тебе все кажется реальным. Ты видишь образы, слышишь звуки, ощущаешь на себе дуновение ветра, прикосновение волн и прочее… Вот только это лишь порождение сознания. Ничего настоящего.

– Потом ты ведь просыпаешься, – сказал Джек, – и возвращаешься в реальный мир.

– Верно. Но что, если все вокруг, – я взмахнул рукой, – на самом деле сон? Откуда тебе знать, что ты не спишь прямо сейчас?

Именно этим вопросом и задался Декарт. Он предположил, будто есть некий злокозненный и коварный дух, который пленил его, создав иллюзорный мир – настолько идеальный, что нет никакой возможности отличить его от настоящего. Как же в таком случае понять, что есть на самом деле, а что лишь иллюзия, сотворенная злым гением?

И