Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца Страница 19

– Как-то после окончания войны, – начал он, – мы ходили в патруль и наткнулись на поселение людей в лодках, пострадавшее от нападения пиратов.

– А что за «люди в лодках», капитан? – спросил Джек.

– В Кантоне есть такие бедняки, что им приходится жить прямо в бухте. Они связывают между собой множество небольших лодок, из которых получаются целые плавучие деревни. Нищета и лишения там… просто непередаваемые. И вдобавок к тому постоянные налеты пиратов и разбойников.

Он отпил вина и продолжил:

– И вот, натыкаемся мы на деревню как раз после такого налета. Лодки все в огне – точнее, их сожгли, и мы видим в основном лишь тлеющие останки. Все жители погибли. Уцелела только одна лодчонка, отбившаяся от прочих, а в ней – маленькая девочка. Крошечная, тощая, напуганная, вся в слезах. Рядом с ней тела матери и отца, у обоих перерезаны глотки. Как малышка спаслась на своем утлом челноке – ума не приложу.

– Спряталась, – с трудом выдавил я из себя. – Под родительскими телами. Она мне потом рассказала.

– Кошмар. Просто кошмар… У бедняжки была сломана рука, и доктор настоял на том, чтобы оставить девочку на корабле, пока она не поправится и ее не получится куда-нибудь пристроить. Поначалу малышка боялась доктора, но он очаровал ее, если не ошибаюсь, галетами в меду, и вскоре она ни на шаг от него не отходила.

– Она прежде ничего такого даже не пробовала, – сказал я. – Питалась чуть ли не одной рыбой, которую ловили в бухте.

– В конце концов, – подытожил капитан Андерсон, – девочка поселилась в нашем лазарете.

– Так вот оно что! – произнес Уэст. – Не удержались, оставили себе, да?

– Ей было всего восемь, мистер Уэст, – сказал я.

Тот пожал плечами и привычно обнажил бурые зубы.

– Ничего, что помидор зеленый: полежит и дозреет. Всего-то надо немного подождать.

Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не прыгнуть на него. Вскочить, схватить салфетку, перелезть через стол и затолкать ее Уэсту прямо в глотку, заткнув его поганый рот раз и навсегда.

Ну уж нет, я не дам ему того, чего он хочет. Пусть не радуется, будто сумел задеть меня за живое. Я убрал салфетку под стол и стал там ее крутить, вымещая злость, с которой мгновение назад собирался придушить Уэста. Внешне я тем временем сохранял приличествующее джентльмену хладнокровие.

– Она была мне как дочь, сударь, – проговорил я, стараясь сделать взгляд таким же холодным, как и голос.

– И капитан разрешил вам оставить девочку на корабле? – спросил Джек.

– О, поначалу он был вне себя, – сказал капитан Андерсон, улыбаясь воспоминанию, – но она сумела быстро очаровать весь экипаж. Помню, как она любила петь песни тем, кто лежал в лазарете. И плевать, что никто не понимал ни единого слова. Даже матросы на орлоп-деке бросали свои дела и, навострив уши, слушали ее.

Я сидел, уставясь на стол перед собой. Эта беседа разбередила давно и плотно зарубцевавшиеся воспоминания, и я боялся окончательно потерять голову. Пока капитан рассказывал, я представлял себе Мэйлин, когда та была еще маленькой и своим тонким голоском разгоняла тяжелый, застоявшийся воздух, наполняя все вокруг легкостью и свежестью, перед которыми не мог устоять никто на корабле.

Ни один мужчина, особенно в присутствии других мужчин, нипочем не признается, даже самому себе, что нуждается в чем-то мягком, свежем, легком и приятном, тогда как на деле в полностью мужском обществе эта потребность ощущается во сто крат более остро. И на любую возможность испытать хотя бы толику этого удовольствия, не опасаясь унижений и насмешек, он готов наброситься, словно голодающий, которому наконец дали вволю поесть.

– Потом, – продолжал капитан, – доктор разучил с девочкой несколько песенок, чтобы она подпевала под аккомпанемент его скрипки. Клянусь, даже тяжелораненые и безнадежно больные отказывались умирать, лишь бы послушать очередной концерт на следующий день. Возможность отвлечься от унылого существования творила чудеса… Да, доктор, ваша Мэйлин стала для нас яркой звездочкой посреди ночного неба.

Я чувствовал на себе взгляды других офицеров и был не в силах поднять голову под их тяжестью.

– Благодаря ей я будто заново родился, – только и смог выговорить я.

Уэст, однако, не унимался:

– А потом вы взяли ее жить к себе? И от нее выучились балакать по-китайски?

– Полагаю, вы и так это знаете, – произнес я.

Меня уже тошнило от его грязных намеков и уловок, от самого его вида тошнило. Только недавно я вспоминал погибших жену и сына, теперь разговоры о Мэйлин… Мои душевные струны натянулись до предела и вот-вот были готовы лопнуть.

– Небыстрое дело, небось, – сказал Уэст. – Так, значит, вы осели в Гонконге и, пользуясь своим редким талантом, помогали выслеживать пиратов. Сколько, получается, лет прошло? Вашей Мэйлин уже должно быть четырнадцать или пятнадцать.

– Да, и где она теперь? – спросил Джек, невинно распахнув глаза. – Ждет вас в Гонконге?

Ответ застрял у меня в горле, слишком страшный, чтобы его произносить. Все это было очень свежо, очень мучительно. Я надеялся, что боль ушла куда-то глубоко, что рана зажила, однако Уэст своими проклятыми вопросами вновь расковырял ее до крови.

– Она умерла, Джек, – медленно произнес я, изо всех сил удерживая эмоции в узде, будто строптивых коней. – Ее убили год назад.

Попытка говорить медленнее не помогла. Слова оживили в памяти картины такие яркие, как если бы все случилось лишь пару часов назад. Выпученные невидящие глаза. Вывалившийся изо рта язык. Тело, болтающееся в петле, до которой не достать.

В кают-компании повисла тишина. Остальные офицеры опустили взгляд на тарелки. Никто не знал, что тут сказать или сделать; никому не хотелось подвергать меня еще большему унижению, глядя, как я теряю остатки самообладания.

Никому, кроме Уэста. Тот упивался злорадством, почти не скрывая хищного оскала.

– О, я слышал, что с ней стало, – сказал он. – Говорят, когда вы нашли тело, то очень долго не могли его снять.

Я пытался бороться, пытался удержать чувства внутри, не выдать их перед свиньей Уэстом. Увы, борьба была заведомо проигрышной: уж слишком хлипкой оказалась плотина, которую я соорудил на их пути. Эмоции бурлили и вспенивались, будто волна, угрожая захлестнуть меня целиком.

Моя бедная, добрая, хрупкая Мэйлин. Она была такая крошечная, почти невесомая. Я до сих пор отчетливо помню, как держал ее за ноги и старался поднять, чтобы ослабить давление петли на горло.

Веревка, на которой подвешен тяжелый груз, издает особый звук, предупреждающий, что волокна держатся из последних сил и вот-вот лопнут. Почти такой же звук я слышал