Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль Страница 9

Мирон откашлялся и шагнул вперёд.

— Атаман. Людей моих половину угнали, половину в землю положили. Мне идти некуда, и моим людям некуда. Ты говоришь — лес, река, земля. Мне больше и не надо. Топор держать умею, землю пахать умею. Пойду с тобой.

Он повернулся к пленным.

— Бабоньки, мужики. Я за себя сказал. Кто со мной — шагайте вперёд. Кто не хочет — ваше дело, неволить никто не станет.

Первой шагнула та молодая женщина с разбитым лбом, которая спрашивала Бурилома «правда, что ли?». Шагнула, встала рядом с Мироном. За ней потянулись и остальные.

Через пару ударов сердца все стояли у телеги. Ни один не остался.

Бурилом посмотрел на них сверху.

— Добро. Значит, вместе. Тогда слушайте. Сейчас собираем лагерь — всё, что целое, всё, что пригодится. Одёжку, еду, оружие, шкуры, верёвки — всё тащите к берегу. Потом грузимся и уходим. Бабы с детьми поедут первыми. Мужики помогают грузить. Мирон, ты за старшего над своими, раздавай дела.

— Сделаем, Атаман, — Мирон кивнул и развернулся к людям. — Ну, слыхали? Бабы — вещи собирайте, кто что найдёт, тащите к воде! Мужики — к ватажникам, помогайте, чего стоите! Ребятня — ищите все полезное и тоже волоките к воде. В хозяйстве все пригодится!

Народ задвигался. Не бойко — люди были измотаны до последнего, — но задвигался, и в этом движении затеплилась жизнь. Женщины потянулись к кучам одежды, которые Радимовы мужики стаскивали с мертвецов. Разбирали, собирали в скарб, и никого не смущало, что одежда с мёртвых, потому что живым она нужнее.

Мужики из полона пошли помогать ватажникам. Кто покрепче — таскал мешки к берегу. Кто послабее — собирал по лагерю верёвки, шкуры, котлы и прочее барахло.

— Ну что, Кормчий, — сказал Бурилом, не оборачиваясь. — Вот теперь готовь лодью. Первый рейс — бабы с малыми.

— Сделаем, Атаман.

Я пошёл к берегу, где стояла «Навь», и по дороге думал о том, что ватага наша только что выросла втрое, и что кормить, одевать и защищать эту ораву будет во сто крат сложнее, чем разнести степной лагерь. Но это были хорошие мысли. Правильные.

У берега кипела работа. «Навь» столкнули в воду, а вокруг неё суетились мужики, перетаскивая мешки, тюки и свёрнутые шкуры.

Гнус сидел на борту с перевязанной рукой и руководил.

— Левее клади, левее! Ты мне всю корму завалишь, а мне там сидеть! Бугай, мешок не бросай, а ставь! Это овёс, а не камни!

— Гнус, — сказал Бес, таскавший тюки мимо. — Ты ранен. Сиди и молчи.

— Я ранен в руку, а не в язык. Язык у меня в полном порядке.

— К сожалению, — буркнул Бес.

— Бес, ты несправедлив. Я горшок кинул, лагерь разнёс, борова приложил, под тушей провалялся, руку мне порезали, а ты мне даже ничего не скажешь.

— Молодец, Гнус. Заткнись.

— Вот, другое дело. Рыжий, а ты что скажешь?

Рыжий, проходивший мимо с двумя котлами в руках, посмотрел на Гнуса и молча поставил один котёл ему на колени.

— Это что? — Гнус уставился на котёл.

— Чисти, — сказал Рыжий.

— Чисти! Я герой, а мне котлы чистить⁈

— Герой с одной рукой, — заметил Бес. — Как раз котёл почистить сможешь. Саблей-то махать тебе пока нечем.

Гнус обиженно засопел, но взял тряпку и начал оттирать нагар, потому что сидеть без дела и правда не мог, а спорить с Бесом было бесполезно.

Я забрался на свое место.

— Сколько возьмём за раз? — спросил меня Бес.

— Двадцать — двадцать пять, если без перегруза. Ещё десяток иужиков на вёслах. Четыре ходки, может, пять надо будет сделать и это без лошадей.

— Лошадей отдельно. Попробуй засунь коня на «Навь» вместе с людьми, — буркнул Лыко.

— Я бы не пробовал, — согласился Бес.

Со стороны степи донеслись весёлые крики. Я обернулся. По краю лощины, по выгоревшей траве, бежала ребятня из полона, мальчишки лет десяти-двенадцати, босые, в рваных рубахах. Бежали они не просто так, а за лошадью. Степная мохнатая кобыла трусила перед ними, нервно косясь, и мальчишки гнали её к оврагу, раскинув руки, крича и улюлюкая.

— Глянь, — сказал Гнус, отставив котёл. — Мелкие коней ловят.

— Ага, — Бес остановился. — И ведь ловят, засранцы. Смотри, к оврагу теснят.

Кобыла метнулась влево, но оттуда выскочил чумазый пацан и замахал руками. Кобыла шарахнулась обратно. Справа ещё двое. Загоняли грамотно, полукругом, как загоняют скотину те, кто вырос рядом с ней. Кобыла затрусила к оврагу, где её уже ждал Кузнец, который стоял с верёвкой наготове. Накинул петлю на шею, подтянул и погладил по морде, успокаивая.

Мальчишки заорали от восторга и побежали искать следующую.

— Шустрые какие, — Гнус покачал головой. — Им бы не коней ловить, а в ватагу. Через пару лет из них такие волки вырастут, что нам мало не покажется.

— Через пару лет посмотрим, — сказал я. — А пока пусть коней ловят. Каждая лошадь на вес золота.

— Точно. На коне пахать можно, возить можно, в дозор ходить опять же. А если что — и в котёл пойдёт.

— Гнус, мы пока лошадей есть не будем.

— Почему? Степняки едят.

— Мы не степняки.

— Речники, которые из навоза громовую смесь делают, — Гнус хмыкнул. — Ярик, ты уверен, что мы ещё речники? Мы скоро целый город построим, если так пойдёт.

— Может, и построим, — сказал я и пошёл готовить ладью к отплытию, потому что солнце уже стояло высоко, а до торговца людей еще возить и возить.

К полудню поймали десяток лошадей. Ребятня загоняла, мужики ловили. Их привязали к коновязи, уцелевшей на краю лагеря, и Мирон приставил к ним двоих своих мужиков.

— Ну что, Кормчий, — Бурилом подошёл к берегу, где я заканчивал укладку. — Готов?

— Готов, Атаман. Первая ходка — женщины с малыми и раненые. Бес, и Рыжий со мной.

— А я? — спросил Гнус с борта.

— А ты котёл чистишь, — сказал Бес.

— Я с вами поеду!

— Гнус, у тебя рука порезана. Грести не сможешь, места занимаешь как двое, и трепаться будешь за четверых.

— Это нечестно.

— Это справедливо. Сиди и жди. На втором ходе заберём.

Гнус открыл рот, закрыл и уселся обратно на борт с таким видом, будто его предали все друзья разом.

Женщины с детьми подходили к «Нави». Мужики помогали им забраться через борт. Лыко подхватил малого ребёнка, пока мать перелезала, и держал его на руках, как горшок с кашей, далеко от себя, словно боясь уронить.

— Ты его к себе прижми, олух, — сказала ему женщина, уже стоя на палубе. — Он не кусается.

— Он мокрый, —