Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль Страница 10

— А ты грязный. Давай сюда.

Она забрала и села на банку, качая малого.

Загрузили двадцать две души. Женщины сидели на банках, на мешках, на палубе, дети на коленях. Раненые лежали вдоль борта. Тесно, но терпимо.

— Отчаливай, — сказал Бурилом.

Я встал на потесь. Мужики толкнули «Навь», вёсла легли на воду, и лодья пошла к старице, где нас ждали Щукарь и Карасик.

* * *

Корабль мы увидели не сразу, замаскировали его так, что даже я, знавший, где он стоит, чуть не проскользил мимо камышового островка и только по Дару нащупал борт, скрытый под ветками.

— Щукарь! — крикнул я. — Принимай гостей!

С палубы донеслось шуршание, потом треск, и из-за веток вылезла Щукарева голова с соломинкой в бороде.

— Кто орёт⁈ Какие гости⁈ Я тут всю ночь не спал, каждый шорох слушал, чуть не поседел, а вы… — он осёкся, увидев, кого я везу.

Женщины и дети на палубе «Нави» смотрели на старика. Щукарь осмотрел на их, и лицо его медленно поменялось, а соломинка в бороде задрожала.

— Это… откуда? — спросил он тихо.

— Из полона, дед. Степняков мы раскатали. Сотня душ считай у них была. Сейчас грузить будем.

Щукарь стоял и молчал, и молчание его длилось так долго, что я подумал — старик слова забыл. Потом он утёр лицо рукавом, шмыгнул носом, развернулся к палубе и заорал:

— Карасик! Подъём! Люди едут! Принимать будем!

Из-за мачты выковылял перевязанный Карасик. Увидел баб с детьми на «Нави» и замер.

— Это… наши?

— Наши, малой, наши! Чего стоишь⁈ Помогай!

Карасик захромал к борту. Я заметил как он кусает губы, потому что каждый шаг отдавался в исполосованной спине, но идет. Когда первая женщина перебиралась с «Нави» на палубу учана, Карасик подал ей руку и помог, а та посмотрела на худого парнишку с перемотанной спиной и сказала:

— Благодарствую, сынок.

— Не за что, — ответил Карасик. Голос у него дрогнул.

Щукарь командовал размещением с яростью человека, у которого на палубе бардак, а бардака он терпеть не может.

— Бабы с малыми — на корму! Раненых — к борту, на тюки! Не толпитесь, не толпитесь, места хватит! Карасик, присмотри с той стороны!

Люди рассаживались на палубе торговца, и огромный корабль, который до этого стоял пустой в своей камышовой маскировке, начинал наполняться звуками, которых на этой палубе не было никогда. Потому что корабль этот строили не для жизни, а для торговли рабами.

Одна из молодых женщин огляделась и сказала соседке:

— Большой какой корабль. Тут изба поместится.

— Две избы, — ответила соседка. — И двор.

— А кто тут хозяин?

— Мы тут хозяева, — сказал Щукарь, проходя мимо с охапкой тряпок. — Был бусурманский, а стал наш. Обживайтесь, бабоньки, теперь это ваш дом. Пока. А там местечко найдем подходящее. Карасик, с тряпками вот помоги.

— Иду, дед, иду! — Карасик заковылял к припасам.

Я развернул «Навь» обратно.

— Давайте братцы, нам еще четыре ходки точно делать.

Обратный путь по протоке шёл быстрее, потому что «Навь» была пустая и лёгкая.

Во вторую ходку везли мужиков из полона, тех, кто послабее, и стариков. Третий — остальные мужики и подростки. Гнуса забрали на втором, и он всю дорогу рассказывал, как полз через навоз и грязь. Люди слушали, раскрыв рты, а Лыко пытался его заткнуть, но Гнус был неостановим.

— И вот лежу я, значит, под этим боровом, — вещал он, сидя на мешке с перевязанной рукой. — А он на мне, как гора. Воняет, давит, и я думаю — вот она, смерть моя. Не от сабли или стрелы, а от жирного пастуха, который на меня упал. Красивая смерть, нечего сказать.

— А ты что? — спросила молодая девчонка, которая не уместилась на первой ходке.

— А что я? Лежал и ждал, пока мои придут. Они и пришли. Кормчий, Бес и Рыжий. Стащили с меня эту тушу и говорят — может, тебе подушку принести? Вот такие у нас мужики. Золотые люди, но чёрствые.

— Чёрствый тут только ты, — проворчал Щукарь с кормы, когда мы подплыли к борту. — Весь корабль провоняешь своим навозом.

— Дед, это запах победы!

— Победа! Отмойся нормально, герой, от тебя комары шарахаются!

Четвёртый рейс — самый тяжёлый оказался. Лошадей грузили по сходням, привязывая к мачте. Кони нервничали и «Навь» качалась так, что Бес матерился сквозь зубы. Одна кобыла попыталась прыгнуть за борт. Лыко повис на верёвке, удерживая её, а Клещ схватил за морду и сунул ей в зубы кусок хлеба.

— Вот так, милая, — сказал Клещ. — Жуй и не дёргайся. Мы тебя не обидим.

— Клещ коней уговаривает, — заметил Бес. — Может, ему и женщин так уговаривать? Хлебом в зубы, и порядок.

— Женщины сложнее, — заржал Клещ. — Им одного хлеба мало.

На пятом рейсе везли добро — мешки, тюки, сундук сотника, бочонок с мёдом, оружие. И последних мужиков из ватаги, которые оставались охранять лагерь, пока шла погрузка.

Когда «Навь» в последний раз ткнулась носом в борт торговца, солнце уже клонилось к закату. Он и струг были полны народа. На палубе, в надстройках, на тюках и мешках — везде сидели люди.

Щукарь стоял на корме и оглядывал свой корабль с выражением человека, который вышел утром из дому и обнаружил, что за ночь в нём поселилась целая деревня.

— Кормчий, — сказал он, когда я поднялся на палубу. — Ты мне из боевого корабля табор устроил. Тут бабы, дети, кони, мешки, и ещё этот балабол, — он кивнул на Гнуса, который рассказывал ребятне про борова уже в третий раз. — Как мы это все повезем?

— Справимся, дед. Я на большом, а ты следом на струге.

— Куда деваться, — Щукарь вздохнул. — Но это не значит, что мне это нравится.

Он ушёл проверять снасти, бормоча себе под нос, что когда он был молодой, корабли возили товар, а не целые деревни, и что мир сошёл с ума, и что если ему на старости лет придётся ещё и коров перевозить, он точно уйдёт в бортники.

Я стоял на корме и смотрел на палубу. Полторы сотни душ. Ватага, каторжане, бывший полон. Мужики, бабы, дети, старики. Десяток лошадей.

И впереди путь к новому Гнезду.

Но это завтра. А сегодня — каша, вяленое мясо, мёд и тишина.

— Разумею я, Кормчий, что нам нужно на лодье сначало место найти, — Бурилом встал рядом и посмотрел на наш флот, — а потом уже всю эту ораву туда тащить.

— Так и сделаем, но уже завтра. Отдохнуть надо.

— Дело, — буркнул рядом Волк. — Ох и завертелось все, Ярик. Мы, будто, до