Мэри Лонгшир - дочь магната. - Эва Гринерс Страница 53

- Высокий? - уточнила я.

Шарлотта задумалась.

- Да, скорее высокий. Хорошо сложённый. Не старый, но и немолодой - лет сорока, может быть, немного меньше. Дорого одет. Пальто, перчатки - всё безупречно. Из тех людей, которые сразу производят впечатление, хотя именно это почему-то меня и настораживает.

- Волосы тёмные?

- Да. И лицо... спокойное, приветливое. Но взгляд какой-то... Очень внимательный.

Такой, будто он слушает не слова, а проверяет, совпадает ли услышанное с тем, что ему уже известно.

Я подошла к окну. В саду Фред что-то показывал девочкам возле старой яблони, оживлённо размахивая руками; Фредерика перебивала его, смеялась и, кажется, спорила уже просто из удовольствия спорить, а Грэта стояла чуть поодаль, держа руки за спиной и наблюдая за обоими с тем выражением лица, которое иногда делало её почти старше Шарлотты.

Значит, он не назвал своё имя? - спросила я, не оборачиваясь.

- Нет - ответила Шарлотта. - Кажется, он и не собирался представляться. Я спросила, конечно, но он словно не расслышал.

- И что именно он спрашивал? Вспомни, пожалуйста, как можно точнее.

- Давно ли дети здесь. Часто ли ты приезжаешь. Собираешься ли в ближайшее время. Всё очень спокойно, очень вежливо.

Она сама наконец села, но чашку в руки не взяла.

- И ещё... - добавила она после короткой паузы. - Когда уходил, остановился и посмотрел наверх, на окна второго этажа. Простоял так целую минуту. Будто проверял что-то, но что? Мне ничего непонятно.

Я хотела ответить, но в дверь осторожно постучали. На пороге появилась молодая горничная.

- Простите, леди Шарлотта... это только что привезли.

На подносе лежал конверт Плотная светлая бумага, без печати, без подписи, только моё имя. Я сразу почувствовала, как неприятно похолодели пальцы.

- Кто привёз? - Тот же господин, миледи... который вчера приезжал. Он не вошёл, только передал и сразу уехал. Шарлотта нахмурилась.

- Почему мне не сказали сразу?

Он приехал только минуту назад, мэм.

Я осторожно вскрыла конверт. Внутри оказался не лист, а узкая полоска бумаги, явно вырезанная из письма - неровный край сверху и снизу, как будто кто-то намеренно оставил только одну строку, убрав всё остальное.

Первое, что я увидела, - почерк. И сердце сразу ударило сильнее. Этот наклон букв, сухая четкость строки, короткий нажим в конце слов - почерк Джона. Я медленно развернула полоску до конца.

На ней читалось: “...она полностью мне доверяет, и потому действовать будет значительно проще...” Несколько секунд я просто смотрела на эти слова.

Не фраза сама по себе, а именно её обрубленность делала всё ещё хуже. Начало отсутствовало. Конец отсутствовал. Только середина - ровно настолько, чтобы смысл оказался самым неприятным из возможных.

- Мэри? - тихо позвала Шарлотта.

Я подняла взгляд.

- Это почерк Джона.

Она сразу подошла ближе, но не взяла бумагу, только посмотрела.

- Джона Бланта? Нашего Джона?

В её голосе прозвучало то же недоверие, которое уже ощущала и я сама. Потому что Шарлотта знала его достаточно хорошо.

- Это... явно вырезано из письма, - сказала она осторожно.

- Именно.

Я перечитала ещё раз ..она полностью мне доверяет, и потому действовать будет значительно проще...

Если это была подделка, то выполнена она была почти безупречно. А если нет – то всё выглядело ещё хуже, потому что слишком многое оставалось за пределами строки. О ком шла речь? Кому это писалось? Что значило «действовать»?

За окном вдруг громко рассмеялась Фредерика, почти сразу ей ответил Фред, потом раздался голос Грэты, и этот обычный шум сада вдруг особенно резко напомнил, где я нахожусь: в доме, куда приехала лишь на несколько дней передышки, где дети спорили под яблонями, где ещё минуту назад самым важным был запах свежего кофе. Я поставила чашку, так и не сделав ни глотка.

- Может быть, это часть какого-то совсем другого письма, не относящегося к тебе? -подавленно спросила Шарлотта. - Без начала и конца ведь ничего нельзя понять.

- Именно поэтому её и прислали так, - ответила я. - Чтобы понять можно было только худшее.

Она молчала. Я снова посмотрела в окно. Фред теперь что-то поднимал с травы, Фредерика наклонилась рядом, а Грэта первой заметила меня и подняла голову.

Даже отсюда было видно, как внимательно она смотрит.

- Кто бы это ни был, - сказала я уже почти себе, - он очень хотел, чтобы это попало ко мне именно здесь. - А почему именно здесь?

Я сложила полоску бумаги и убрала обратно в конверт и ответила сама же на свой вопрос.

- Потому что здесь нет телефона, чтобы я могла немедленно поговорить с Джоном.

Что же, чёрт побери, всё это значит? Какой-то клубок, и кто-то зачем-то его плетёт.

После письма всё вокруг словно сохранило прежний вид, но утратило прежнюю простоту: тот же свет на подоконнике, тот же запах кофе, который Шарлотта снова поставила на плиту. Только теперь всё это существовало как будто отдельно от меня, а мысли упрямо возвращались к полоске бумаги, лежавшей рядом с моей тарелкой, сложенной пополам и убранной так, чтобы её не заметил никто лишний.

Фредерика влетела в столовую без стука, как всегда, с таким видом, будто продолжала разговор, начатый ещё за дверью.

- Мэри, ты должна решить, кто из нас прав, потому что Фред говорит совершенно недопустимые вещи.

Следом появился и сам Фред - с возмущённым лицом человека, заранее уверенного в собственной правоте.

- Я сказал только, что если поставить лестницу у северной стены, можно добраться до старого карниза, а она почему-то решила, что я собираюсь оттуда падать.

- Потому что ты именно это и собирался сделать, - невозмутимо сказала вошедшая последней Грэта.

Я посмотрела на них и неожиданно почувствовала почти физическую благодарность за то, что они сейчас говорят именно об этом - о лестнице, карнизе и невозможной опасной и милой глупости, а не о том, что лежит рядом с моей рукой.

- Никто никуда не полезет, - сказала я. - Особенно до обеда.

- Видишь? - немедленно отозвалась Фредерика, будто победа уже была за ней.

- Это не значит, что после обеда можно, - добавила я.

Фред тяжело вздохнул и сел, всем видом показывая, что взрослые уничтожают лучшие замыслы человечества ещё в зародыше.

Шарлотта поставила перед ним чашку, затем посмотрела на меня так, что стало,