Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский Страница 32

Я ткнул ещё раз. Покрутил ручку программ туда-сюда. Нажал на всё, что в принципе нажималось. Агрегат пискнул, мигнул лампочкой и снова впал в гордое молчание, набирать воду категорически отказываясь.

Внутри меня поднялся инстинкт мужика, у которого забарахлила техника. Разум воззвал было к логике и к инструкции, которая наверняка валялась где-то в тумбочке, но руки решили вопрос своим, проверенным способом, я легонько хлопнул ладонью по белому боку машинки и процедил сквозь зубы.

— Да чтоб тебя, шайтан-машина. Работай, кому говорю.

— Вот только драться с ней не надо, — раздался от двери знакомый голос. Я обернулся. В дверях ванной стояла Олеся, и от одного её вида в груди у меня потеплело. — Машинка, она ведь как любая девочка. Любит ласку и правильный подход, а не кулаки.

Была она в домашнем. Простая футболка, мягкие штаны, волосы убраны в небрежный пучок, ни следа косметики. Именно такой, она нравилась мне до полного неприличия. Как она подошла, я не слышал.

— Машинка решила плести против меня заговор, — пожаловался я, отступая в сторону. — Пищит, а воду не даёт. Принципиальная попалась.

— Можно гляну? — Олеся уже шагнула вперёд.

Ванная у нас тесная, развернуться двоим негде. Я отступил, но недалеко и Олеся, протискиваясь к машинке, скользнула мимо меня вплотную, бедром по бедру. От этого короткого касания по мне прошёл разряд, какого ни одна машинка не выдала бы и при коротком замыкании. Она сделала вид, что ничего не заметила. Я сделал вид, что ей поверил.

— Так, что тут у нас, — она присела, прищурилась на панель и фыркнула. — Михаил Алексеевич, светило фамтехники. У тебя блокировка от детей включена. Видишь, замочек горит в углу?

Она нажала две кнопки разом, подержала, и машинка загудела, набирая воду.

— Вот и всё. Вода пошла.

— Волшебница, — сказал я честно.

Олеся выпрямилась и обернулась она прямо мне в руки, потому что отступать дальше мне было некуда, да я и не собирался. Мы стояли непозволительно близко, так близко, что я различал крохотную родинку у неё над верхней губой и чувствовал её дыхание. Она не отстранилась. Только подняла на меня глаза и улыбнулась.

Старик во мне ещё бубнил что-то благоразумное про брата, который может вот вот прийти, про неудачно выбранный момент. Молодое тело его уже не слушало.

Я обнял её, притянул к себе и поцеловал. Поцелуй вышел голодным, копившимся неделями, без капли вежливой нежности. Олеся ответила тем же, обхватила меня за шею, привстала на цыпочки.

Машинка под боком набирала обороты, гудела, подрагивала всем корпусом, и эта мелкая дрожь шла через кафель, через нас, добавляя в кровь чего-то совсем уже хмельного. Я подхватил Олесю под бёдра, приподнял, она ахнула мне в губы и обхватила меня ногами.

Я усадил её на крышку гудящей машинки, на тёплую вибрирующую поверхность. Ладони мои легли ей на колени и поползли выше, под задравшийся край футболки, к тёплой коже на пояснице. Олеся выгнулась навстречу, притянула меня ближе, и дыхание у неё сделалось рваным. Я перестал слышать что бы то ни было, кроме гула воды и собственного пульса в ушах.

А зря перестал.

В коридоре отчётливо хлопнула входная дверь.

— Кхм. Кхм-кхм! — раздался из прихожей преувеличенно бодрый голос Кирилла. — Я дома! Чайник вот хочу поставить! Кому чаю, сейчас закипит!

Олесю как ветром сдуло. Она спрыгнула с машинки, заполыхала до самых корней волос, одёрнула футболку и, не глядя на меня, выскользнула за дверь мимо брата, обронив на ходу что-то про «попить водички».

Да что тебя. Кирилл как всегда вовремя.

— Ты же к Светке ушел, — я выглянул из ванны.

— Да у нее там бабушка заболела, — пожал плечами парень

Что-то не похоже на правду. Ну да ладно.

Я остался посреди тесной ванной, тяжело дыша, наедине с гудящей машинкой, которая одна во всей квартире была сейчас по-настоящему довольна жизнью.

Открыл кран с холодной водой и сунул голову под струю.

Позже, когда стирка отгуделась и я развешивал по верёвке мокрые халаты, Олеси на кухне уже не было. Ушла в комнату. На плите остывал так и не пригодившийся чайник.

Я добрался до кровати, рухнул на спину и уставился в трещину на потолке.

Брат Олеси, это конечно, крест на любой нормальной личной жизни. Двое взрослых людей не могут спокойно поцеловаться. Но в субботу у нас с ней выходной. Целый, законный, ничем не занятый день. И этот вопрос я решу, потому что план у меня, в отличие от стиральной машинки, работает без всяких блокировок от детей. На этой утешительной мысли я и провалился в сон.

Утром в клинике было пусто. Денисов отдыхал свой законный выходной, Саня досыпал где-то по дороге, и за стойкой я застал одну Ксюшу, уже свежую, с гладко забранными волосами, склонившуюся над вчерашними ведомостями.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — она подняла голову. — А я кассу свожу за вчера. Вы рано сегодня.

— Привычка, — я кивнул в сторону стационара. — Идём, обход сделаем, пока тихо. После вчерашнего дурдома это редкая роскошь.

Я двинулся вдоль вольеров.

За ширмой, в кварцевом куполе, спал Вэллор. Я отвёл створку, заглянул. Жар над ним стоял плотный, датчик показывал устойчивую температуру, половинка скорлупы-колыбели была вылизана дочиста, миска пуста.

Дракончик рос как на дрожжах и ел за целый выводок. Я по привычке потянулся к нему чутьём, осторожно, с надеждой, в которой сам себе не признавался. И снова уткнулся в глухую, ровную стену. Ни искорки, ни обрывка чувства, ни тепла. Самое драгоценное и самое загадочное существо в этом городе молчало для моей эмпатии так же непроницаемо, как в первый день.

Я постоял, сдвинул створку и привычно проверил, плотно ли сошлись края ширмы. Тайна, ради которой парень сейчас драил полы в синдикатском подвале, должна была оставаться тайной.

У соседнего вольера я задержался дольше. Пуховик, мой барсёнок, как раз проснулся, потянулся всем телом и зевнул во всю розовую пасть. И вот тут я остановился по-настоящему.

— Ксюша, иди-ка глянь.

Она подошла. Я взял Пуховика на руки, и руки сразу подтвердили то, что глаз ухватил мельком, зверь стал заметно тяжелее и крупнее. За какую-то неделю барсёнок ощутимо вымахал, шёрстка загустела и потемнела вдоль хребта, а в круглых глазах появилась осмысленная глубина, какой не бывает у малыша. Я приложил ладонь к тёплому боку и почувствовал,