Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева Страница 31

Глава 33

Свиягин стоял неподвижно, и казалось, что он видел меня насквозь.

Отступать мне было некуда. Мое притворство не сработало, поэтому голова гудела от страха так, что я уже ничего не соображала.

И я выпалила ему первую же пришедшую на ум историю, горькую судьбу одной из нянек из Богославского приюта, с которой я была когда-то знакома.

— Виновата, Павел Дмитриевич. Хотела вам голову заморочить… я от мужа сбегла, — выдохнула я, вживаясь в чужую боль, как в свою собственную. — Купец он третьей гильдии, Степан Вяземский. Нрава он самого крутого. И до запоя охочий... — Я отвела глаза, чувствуя, как горят щеки. — Колотил он меня за всякую малость… я терпела, как водится. Падала в ноги свекрови… а она мне: «Молись и мужа слушайся». К батюшке в церковь нашу ходила, так он тоже: «Терпи, чадо, мужнина воля от Бога дана». А после... после он меня так отделал, что я дитя, что было у меня под сердцем, потеряла... Тут уж мое терпенье лопнуло…

Я перевела дух, смотря на Свиягина. В то время как его лицо даже не дрогнуло.

Он молчал, и это безмолвие давило на меня сильнее любого крика.

— И сбежали сюда, в поломойки, — произнес он без эмоций.

— Так точно, Павел Дмитриевич. А куда ж мне, окаянной? В монастырь — бумаги мужа требуют, в экономки в хороший дом — он по сыску мигом найдет. А тут, на заводе... кто в поломойке купчиху признает? — произнесла я, но уже без прежнего раболепия в голосе. Теперь, назвав себя купчихой, я не могла унижаться до «батюшки-барина».

— Понятно, — кивнул он. — Это объясняет ваше здешнее нахождение, но отнюдь не ваш интерес к эскизам. Откуда у купчихи сии познания?

На секунду я задумалась и… снова начала ему врать, умело вплетая в ложь чистую правду.

— Батюшка мой у Мальцова на фарфоровой фабрике рисовальщиком служил. Я с малых лет промеж горшков да кистей росла. Он меня и научил малость премудростям всяким... Батюшка мой говаривал, что дар у меня есть. Жаль, мол, девка, а не парень — художником бы славным вышла…

Свиягин разглядывал меня, перебирая в пальцах свой серебряный карандаш.

— Мальцовские мастерские... Знал я тамошних мастеров… — Сердце мое упало. Я лишь взмолилась про себя, чтобы он не стал допытываться о деталях… Неожиданно он отложил карандаш и подошел к столу с эскизами. — Что ж, сударыня, история ваша печальна. Но вы проявили отчаянную смелость. И понимание у вас есть… Посмотрим, какие идеи роятся в этой хорошенькой головке…

Его замечание касательно моей внешности мне совсем не понравилось. И я опять взмолилась про себя о том, чтобы здравый смысл победил в нем его похоть…

— Испытайте меня, Павел Дмитриевич! Может, сгодятся мои умения… Только не выдавайте меня мужу, Христом Богом вас прошу!

Свиягин помолчал, изучая мое лицо, а затем отрывисто бросил:

— Завтра на уборку не выходите, я распоряжусь насчет вас… Вам потребуется чистая бумага и карандаш. — Свиягин достал из стола целую стопку плотной писчей бумаги и протянул мне вместе с остро заточенным карандашом. — Рисуйте. Все, что придет в голову. Орнаменты, формы ваз, кубков, сервизов… Не стесняйтесь. А послезавтра, ровно в девять утра, я жду вас здесь с результатами.

Сердце заколотилось в груди, но уже не от страха, а жгучего, почти забытого волнения. Я взяла бумагу, бережно прижав ее к груди.

— Благодарю вас, Павел Дмитриевич. Я постараюсь!..

Этой ночью я не сомкнула глаз. В крохотной каморке, при свете керосиновой лампы, листы бумаги один за другим покрывались причудливыми линиями. Пальцы, долгое время знавшие лишь швабру и тряпку, дрожали от непривычного напряжения, но память брала свое.

Я вспоминала все: легкие, как пена, орнаменты для столовой посуды, что когда-то рождались под моей кистью в Гусь-Хрустальном, сложные граненые узоры для графинов, эскизы ваз с фантазийными цветами и листьями…

Мир, который я похоронила для себя, вдруг ожил и хлынул на бумагу с такой силой, что я не заметила, как наступил рассвет. Лишь под утро я на пару часов забылась тревожным, беспокойным сном, а проснувшись, в ужасе принялась перебирать листы, выбирая из них лучшие.

Следующий день пролетел незаметно. А в пятницу, ровно в девять, с эскизами в дрожащих руках я стояла в кабинете Свиягина.

Он что-то писал… Не глядя, он кивнул мне на стол. Я молча разложила свои эскизы на столешнице.

Он отложил перо и, наконец, поднял глаза. Его взгляд скользнул по первому листу, затем по второму, и он медленно поднялся с кресла.

Свиягин перебирал мои рисунки один за другим, и я видела, как его лицо меняется: исчезла насмешливая маска, сгладились морщины недоверия. И в его глазах появилось нечто, чего я раньше не видела — изумление. Похоже, он совсем не ожидал такого от беглой купчихи.

После чего он долго молчал, разглядывая сложнейший орнамент в стиле модерн, оплетавший эскиз парадного кубка. Наконец, он тяжело вздохнул и поднял на меня взгляд. В его глазах было нечто новое — уважение.

— Ну что ж, сударыня… — голос его звучал приглушенно и серьезно. — Прав был ваш покойный батюшка. В вас и впрямь спрятан талант. Редкостный.

Свиягин отложил эскизы и уперся руками в стол, глядя на меня с новым пронзительным интересом.

— Надо же, вас Бог щедро одарил и красотою, и талантом... — Он сделал паузу. — С такими способностями и мыть полы — это преступление. С сегодняшнего дня ваше место в рисовальне. Под моим началом. И да поможет вам Бог, если вы меня в чем-то обманываете…

С тех пор прошла ровно неделя. И едва на моих руках начали заживать болячки и ссадины, как Свиягин вызвал меня к себе.

— Завтра вы идете со мной в ресторан, — начал он без каких-либо предисловий, отчего у меня внутри всё сжалось… — Не волнуйтесь, — небрежно обронил Свиягин, словно прочитав мои мысли. — Это в интересах дела. «Царьград» сделал заказ на парадный сервиз. Нужно обсудить детали на месте.

Я не поверила своим ушам.

«Царьград»! Это же лучший ресторан Ярославля! И этот заказ он, похоже, отдает мне!

— Я даже не знаю, что и сказать, Павел Дмитриевич… — смущенно лепечу я.

— Минуточку, у вас есть приличное платье? Для выхода в свет? — поинтересовался он. Я же покраснела до корней волос, чувствуя жар стыда. — Нет-нет, не смущайтесь, Настасья. Это рабочий момент… завтра