Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский Страница 3

Я отнял руки и посмотрел на монитор. Давление в каналах остановилось. Дрогнуло. И поползло вниз.

Сто двадцать. Сто пятнадцать. Сто восемь. Красное свечение Ядра побледнело, и по краям экрана проступил жёлтый.

Контур замкнулся. Ядро перестало выбрасывать энергию наружу.

Я набрал шприц «Эфирного якоря», тот же стабилизатор, который пять минут назад не подействовал и вколол в точку доступа у основания мембраны.

Ядро приняло препарат. Жёлтый на мониторе светлел, дрожал и переходил в зелёный. Пульс падал: двадцать, пятнадцать, десять. Давление: восемьдесят, семьдесят пять, семьдесят.

Ровный зелёный. Девять ударов в минуту.

Химера глубоко вздохнула, первый полноценный вдох за всю операцию. Хитиновые пластины разошлись, впуская воздух в лёгкие, и тяжело опали. По эмпатии пришло сонное, тёплое:

«Не больно… тепло… спать…»

Теперь доделать. Я аккуратно вынул пинцет и тампон из раны. Мембрана дрогнула, но на мониторе зелёный не шелохнулся потому что стабилизатор держал. Взял иглу с эфирной нитью и зашил второй пробой. Четыре стежка, мембрана приняла каждый ровно, и края затянулись плотным чистым швом. Промыл рану, наложил антисептическую повязку поверх заплатки и зафиксировал бандажной лентой.

Я выпрямился. Бок ударил по рёбрам тупой волной боли, пот стекал по затылку за воротник. Перчатки были чёрные от эфирной крови. Я стянул их и бросил в лоток, пальцы дрожали так, что даже с третьей попытки промахнулся.

Монитор пульсировал зелёным. Мерно и спокойно.

Ксюша первая подала тихий голос, похожий на всхлип. Она швырнула зажим на лоток, обежала платформу и кинулась Сане на шею.

— Шестаков, ты гений!

Саня от неожиданности выпустил лапы химеры и шатнулся назад, врезавшись спиной в стеллаж. Пузырёк с антисептиком качнулся на полке, но устоял. Ксюша висела на нём, обхватив руками, и Саня покраснел до корней волос, до шеи.

— Ксюх… Ксюх, задушишь, — он неловко похлопал её по спине.

Я подошёл к нему. Ксюша отцепилась, шмыгнула носом и отступила, поправляя очки, съехавшие на кончик носа.

Саня смотрел на меня. Красный, с жёлтой шишкой на лбу. Мой друг детства, контрабандист, генератор хаоса, который только что спас бронированную химеру одной фразой про бензобак и скотч.

Я протянул ему руку.

— Спасибо, Сань, — сказал я. — Мы бы её потеряли. Отличная работа.

Саня пожал мою ладонь. Выпрямился, расправил плечи и поправил воротник рубашки.

— Ну, Мих, — он кашлянул. — Я же говорил, что пригожусь.

Химера на платформе дышала ровно. Заплатка из смолы и сетки держала панцирь, и зелёное свечение на мониторе подрагивало в такт пульсу. Стабильно и безопасно.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони и оглядел хирургию. Платформа залита кровью, на полу валяются упаковки от тампонов, в раковине стоит грязная ступка, и от стеллажа отвалилась дверца шкафчика.

— Ксюша, — сказал я. — Завари чай. На всех.

Мы с Саней осторожно перетащили химеру в стационар. Уложили в дальний вольер, подальше от Искорки и суслика. Зверь дышала ровно, заплатка на панцире держала, и по эмпатии тянулось тихое сонное тепло.

Я снял халат. Повесил на крючок. Посмотрел на стойку администратора.

Два пластиковых контейнера стояли на краю, там, где Олеся их поставила час назад. Борщ давно остыл, и крышки запотели изнутри.

Я подхватил оба контейнера, сунул под мышку и повернулся к Сане.

— Я через дорогу. Двадцать минут. Если кто придёт, записывай на вечер, если кто будет экстренный, звони мне.

— Понял, Мих, — Саня отсалютовал мне кружкой с чаем. — Иди. Заслужил.

Я вышел на крыльцо. Ветер ударил в лицо. Перешёл дорогу. Толкнул дверь кафе.

Внутри было пусто. Перерыв между обеденным наплывом и вечерней сменой. Клеёнка в клетку на столиках, меню мелом на доске и тишина, в которой гудел холодильник за стойкой.

Олеся стояла у дальнего столика, протирая столешницу тряпкой. Тряпка двигалась медленно. Хвост сбился набок, фартук расстёгнут, и на лбу чуть выше левой брови блестела капля пота.

Я поставил контейнеры на ближний столик. Пластик стукнул по клеёнке.

Олеся подняла голову. Её взгляд прошёлся по контейнерам, поднялся к моему лицу, и уголки губ поехали вверх.

— Спас? — спросила она.

— Спасли, — ответил я. — Все вместе.

Олеся бросила тряпку на соседний столик, обошла стул и села напротив. Подпёрла щёку ладонью и посмотрела мне в глаза.

— Ну, — сказала она с улыбкой. — Рассказывай. Как прошло?

Я снял крышку с контейнера. Борщ застыл, на поверхности лежала тонкая бордовая плёнка. Зачерпнул ложкой, попробовал. Холодный, с мозговой косточкой, которую Марина кладёт по четвергам. Вкус ударил в нёбо, и желудок, молчавший последние два часа от адреналина, проснулся и заурчал так, что Олеся фыркнула.

— Голодный, — констатировала она.

Я ел и рассказывал. Про операцию, про каскадный коллапс и про Санину фразу, которая всё перевернула.

— Бензобак и скотч, — Олеся хмыкнула и покачала головой. — Шестаков. Кто бы подумал.

Я доел борщ, поставил пустой контейнер на край стола и откинулся на стуле. Бок ныл, плечи гудели, и руки до сих пор мелко подрагивали. Но я сидел в тёплом пустом кафе, напротив Олеся подпирала щёку ладонью и смотрела на меня, и от этого взгляда гудение в плечах казалось далёким и неважным.

Мне было хорошо.

* * *

Саня Шестаков сидел за стойкой администратора и чувствовал себя королём.

Ксюша пристроилась рядом, на своём стуле, обхватив кружку с чаем обеими руками. Она смотрела на Саню.

— И тут, Ксюш, я смотрю на монитор, — Саня взмахнул рукой, чуть не опрокинув кружку. — А там всё красное, пищит, мигает, Мих белый стоит, руки трясутся. Вообще край.

— Ну не все, — Ксюша прищурилась. — Я ещё работала.

— Ну ты работала, да, — Саня великодушно кивнул. — Но медицинскую идею-то кто подкинул? Кто сказал про контур?

— Ты сказал «бензобак и скотч», Шестаков.

— Ксюш. Это была метафора. Медицинская. Мих, между прочим, руку мне пожал. Лично. И сказал, что без меня бы не справился.

Ксюша сделала глоток чая, и Саня увидел, что она прячет улыбку за краем кружки. Пусть прячет. Он заслужил. Сегодня он спас зверя, и Миха это признал. Миха, который комплименты просто так не раздаёт.

Шипучка у ножки стула зевнула и потянулась, обвив хвостом Ксюшин ботинок. За стеной стационара тихо булькала Искорка, и с жёрдочки доносилось бормотание Феликса, сова бубнила что-то про «пролетарскую медицину» и «социальное обеспечение рабочего класса».

Саня допил чай, поставил кружку и расправил плечи. Ему хотелось рассказать эту историю ещё раз, с дополнениями. Упомянуть, как он «интуитивно прочитал данные на мониторе» и «моментально вычислил уязвимость в эфирном контуре». Ксюша слушала,