Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский Страница 2

На мониторе ничего не изменилось. Ядро продолжало желтеть.

Не сработал. Я перебрал в уме возможные причины: несовместимость по типу Ядра, истощённый рецепторный слой, мутация каналов — у лабораторных гибридов архитектура Ядра непредсказуемая, и стандартные препараты могут просто не попадать в нужные рецепторы.

Второй шприц «Кортизол-Э», резервный, широкого спектра, для тяжёлых случаев. Вколол. Давление в каналах продолжало расти. Оранжевый расплывался к краям Ядра.

Мои руки замерли. Монитор пищал, и с каждым сигналом цвет Ядра на экране сдвигался от оранжевого к красному.

Два препарата в пустоту. Ядро их проглотило и не заметило. В моей голове прокручивались десятки схем: алхимические коктейли для мутировавших рецепторов, комбинации катализаторов для нестандартных гибридов, экспериментальные протоколы из статей, до публикации которых оставалось лет двадцать. Всё это требовало времени и реактивов, а у меня не было ни того, ни другого.

Если я вколю ещё один препарат наугад, то в лучшем случае ничего не произойдёт. В худшем спровоцирую полный коллапс. Четвёртый уровень при неконтролируемом выбросе разнесёт хирургию. Вместе со мной, Ксюшей и Саней.

Я поднял руки над столом. Инструменты остались в ране, вытаскивать их означало бы потревожить мембрану.

— Стоп, — сказал я. — Всем стоп. Ядро не отвечает на стабилизаторы. Мне нужно подумать.

В хирургии стало слышно, как пищит монитор и капает вода из крана.

Ксюша стояла с зажимом в руке, застыв на полудвижении. Саня держал лапы химеры и смотрел на меня.

— Мих, — голос у него сел. — Она рванёт?

— Не двигайся, — сказал я. — И не отпускай.

Я стоял над раскрытой раной и перебирал в голове всё, что знал. Тысячи операций, десятки справочников и ни одного протокола для бронированной химеры, лабораторного гибрида трёх видов, чьё Ядро работало по схеме, описанной в литературе один раз, в сноске мелким шрифтом.

Из приёмной донёсся звук.

Колокольчик над входной дверью тренькнул. По кафелю зацокали каблуки. Размеренный, чёткий шаг. Каблуки прошли мимо стойки администратора и направились к хирургии.

Дверь была открыта, мы не закрывали её, когда заносили химеру.

В дверном проёме появилась Антонина Викторовна Комарова.

Серый костюм, планшет в правой руке. Волосы стянуты в тугой пучок. Она шагнула через порог и остановилась. Взгляд скользнул по залитой кровью платформе эфирографа, по спине Сане, застывшей Ксюше, и остановился на мне, с поднятыми руками над раскрытой раной, из которой торчали пинцет и тампон.

Тонкие губы Комаровой дрогнули и сложились в узкую усмешку.

— Ну и что тут у нас происходит, гражданин Покровский? — строго спросила она.

Я даже не повернул головы.

На мониторе Ядро мигало красным. Давление в каналах, сто двадцать три и ползло вверх. До полного коллапса оставалось немного, и в этом уравнении инспекторша ГосВетНадзора со своим планшетом имела нулевой приоритет.

— Анотонина Викторовна, прошу вас выйти из операционной, — сказал я. — Здесь стерильная зона! И экстренный пациент.

Голос вышел звенящим, с металлической кромкой, которую я сам от себя не ожидал. Ксюша за спиной вздрогнула. Саня чуть сильнее вжал локти в край платформы.

Комарова открыла рот. Закрыла. Красные пятна проступили на её скулах и расползались к вискам.

— Да как вы… — начала она. — Я при исполнении! У вас тут явные нарушения, Покровский, и я требую…

— Саня, — сказал я, по-прежнему глядя на монитор. — Выведи её за дверь. Если не выйдет сама, вызывай полицию за препятствование оказанию экстренной помощи.

Саня посмотрел на меня. Медленно начал подниматься, не отпуская лап химеры, и на его лице мелькнула знакомая смесь азарта с готовностью, та самая, с которой он когда-то выливал на эту женщину чай в кафе.

Он стоял к ней спиной, и пока его лица она не видела. Плюс основной свет падал на операционный стол. Но, если бы он повернулся…

— Мужчина, руки убрали! — Комарова шагнула назад, каблук скрежетнул по кафелю. — Я… Это самоуправство! Я вернусь, Покровский! С комиссией! Вы у меня попляшете!

Каблуки зацокали обратно по приёмной. Входная дверь хлопнула. Колокольчик жалобно звякнул и затих.

Я перевёл взгляд на монитор. Красный стал ярче, давление поднялось до ста двадцати шести. Каскад продолжался, и Комарова не отняла у меня ни одной секунды, но и не добавила.

Я перебирал в голове варианты.

Алхимический коктейль на основе сырого лунного кварца мог бы погасить иммунный ответ, но готовить три часа. Инъекция «Хрусталя» стабилизирует мембрану, но препарат стоит годовую выручку клиники и хранится в двух местах в Петербурге, до которых ехать полчаса. Прямое вливание эфирной плазмы, тоже мимо, Ядро химеры несовместимо с эфирным фоном других существ.

Все варианты требовали времени или препаратов, которых у меня здесь и сейчас не было.

— Мих, — голос Сани прервал мои мысли. — Она реально сдохнет?

— Если я не придумаю, чем заткнуть каскад, — да.

Саня молчал. Я чувствовал его взгляд на своей спине, пока он смотрел на монитор, на пульсирующее красное Ядро с тёмными пробоями, на рану, на расколотый панцирь, через который сочилась вязкая тёмная жижа.

— Мих, — сказал он наконец, и голос у него был задумчивый и непривычно медленный. — Я вот чего не пойму. Если у неё бак пробит, смысл туда бензин лить? Ты ей колешь всякое в Ядро, а оно через дырку в панцире обратно вытекает. Может, надо сначала дырку залепить? Как скотчем? А потом уже заводить?

Я открыл рот, чтобы объяснить ему, что панцирь и мембрана Ядра, это разные системы, что хитиновый экран и внутренняя оболочка работают автономно, и что «скотч на дырку» это не…

И закрыл рот. Потому что Саня был прав.

Я пытался лечить Ядро изнутри. Искал причину в иммунном ответе, в несовместимости рецепторов, в мутации каналов и ни разу не посмотрел на то, что было прямо перед глазами. Панцирь расколот. Наружный хитиновый контур разрушен.

Через брешь Ядро теряло эфирную статику, и каждый препарат, попадая внутрь, рассеивался через открытую дыру, как вода из дырявого ведра. Сначала закрыть контур, а потом лечить. Элементарный принцип, вбитый в память назубок, и я его упустил, потому что смотрел на мембрану и забыл про панцирь.

— Ксюша! — я развернулся к стеллажу. — Эфирную смолу, серая банка, третья полка! И тонкую, реатильную армирующую сетку!

Ксюша метнулась. Серая банка и рулон мелкоячеистой сетки стояли рядом с моей рукой.

Я сорвал крышку. Ножницами отрезал кусок сетки по размеру пролома, вдавил в смолу, дал пропитаться. Наложил заплатку на расколотый панцирь, прижав края к уцелевшим пластинам хитина.

Смола схватывалась быстро. Я держал заплатку обеими руками, и под пальцами горячела и твердела масса, принимая