Протокол "Гхола": Пробуждение - Ivvin Страница 3

Я внес девушку внутрь и осторожно уложил на ближайшую диагностическую кушетку. Она была без сознания, дышала поверхностно и часто. Лицо бледное, на лбу испарина.

Кушетка под ней тихо загудела, распознав вес пациента. Над телом развернулся полупрозрачный голографический купол сканера, пробежавший синей полосой от головы до пят.

На настенном экране побежали строчки данных. Я смотрел на них, и мой мозг снова начал работать в двух режимах. Алекс видел набор непонятных графиков. Гхола мгновенно вычленял суть.

«Идентификация личности: ЗАВЕРШЕНА».Имя: Элара Варос. Статус: Наследница Дома (Прямая линия). Группа крови: А-позитивная. Возраст: 17 стандартных лет.

— Варос, — прочитал я вслух, вспоминая надпись на своей капсуле. — Значит, дочь заказчика.

Система продолжила выдавать диагноз:

Травма: Закрытый перелом левой большеберцовой кости. Неврология: Сотрясение мозга средней тяжести. Общее состояние: Обезвоживание 2-й степени, травматический шок.

«Внимание! Требуется немедленное вмешательство. Рекомендовано: Репозиция, фиксация, медикаментозная терапия».

Я посмотрел на свои руки. — Я не врач, — сказал я системе. — Я даже не знаю, кто я.

«Протокол экстренной медицины: Активен», — всплыла подсказка в голове. Информация развернулась в сознании, как инструкция, которую я зубрил годами. Я просто знал, что и в какой последовательности нужно делать. Это пугало и восхищало одновременно.

Я подошел к медицинским шкафам. Руки сами находили нужное, пока я читал этикетки на Галактике. Пневмошприц. Ампула с прозрачной жидкостью — универсальный анальгетик и стимулятор регенерации. Набор для фиксации — баллончик с быстротвердеющей пеной.

Я приставил шприц к шее Элары. Пшшш. Она даже не пошевелилась. Затем я взялся за ногу. Ткань штанины пришлось разрезать лазерным резаком, выставив его на минимальную мощность. Вид распухшей, посиневшей конечности заставил Алекса внутри меня поморщиться. Но руки Гхолы действовали жестко и четко.

Потянуть. Вправить.

Хруст. Девушка глухо застонала во сне, дернувшись всем телом. Я удержал ногу. Затем быстро нанес пену из баллона. Она мгновенно раздулась, обволакивая голень, и через пять секунд затвердела, превратившись в легкий, но прочный, как камень, гипс.

— Жить будешь, Элара, — выдохнул я, вытирая пот со лба.

Теперь нужно было позаботиться о себе.

Жажда вернулась. Я нашел диспенсер с водой в углу. Налил в мягкий стаканчик. Вода была теплой, с привкусом железа, но для меня она показалась нектаром. Я хотел выпить всё, но внутренний ограничитель остановил: «Не больше 200 мл. Риск отека».

Я вернулся в коридор. Оставлять путь наверх открытым было глупо. Если на корабле есть кто-то еще — обезумевшие члены экипажа или, что хуже, мародеры, которые могли заметить падение, — я не хотел гостей.

Я добрался до проема, где срезал дверь в трюм. Тяжелая плита валялась на полу. Поднять ее я не мог. Но рядом были ящики. Я начал стаскивать их в проход, создавая баррикаду. Работа была тяжелой, но мышцы радовались нагрузке. Через двадцать минут проход был надежно завален хламом. Не крепостная стена, но тихо через нее не пролезть.

Затем я вернулся в трюм. Мое убежище.

Свет снова мигнул. На этот раз тьма длилась секунд пять. Когда аварийки зажглись снова, они светили совсем тускло. Вентиляция стихла до едва слышного шепота.

«Энергия. Реактор поврежден».

Я нашел люк в полу трюма с маркировкой "Технический уровень / Реакторная". Задраен. Ключ капитана (теперь я знал, что его звали Варос, но имя отца Элары система не высветила) снова сработал.

Я спустился по узкой лестнице. Жар здесь был сильнее. Реакторный отсек был тесным. Посредине стояла сфера генератора, пульсирующая неровным, сбивчивым ритмом. Панель управления горела россыпью тревожных огней.

«Утечка в контуре охлаждения. Топливные стержни дестабилизированы».

Я подошел к пульту. Я никогда не видел таких панелей, но пальцы сами легли на сенсоры. Я понимал логику интерфейса. Это было странное чувство — как будто кто-то другой управляет твоим телом, а ты просто наблюдаешь из зрительного зала.

— Отключить второстепенные системы, — скомандовал я, вводя команды. Голос дрогнул. — Обесточить жилые палубы, мостик, двигательный отсек. Задраить гермозатворы сектора 4. Перевести реактор в режим "Гибернация".

Система сопротивлялась. «Внимание! Режим гибернации снизит выработку энергии на 90 %. Системы жизнеобеспечения будут работать на минимуме».

— Выполнять! — рявкнул я.

Гул генератора изменился. Он стал тише, ниже. Пульсация выровнялась. Красные огни сменились желтыми.

«Расчетное время работы на остаточном ресурсе: Неопределенно долго (при текущем потреблении)».

— Отлично, — я прислонился спиной к теплой стене. — У нас есть свет и воздух. Остальное найдем.

Я поднялся обратно в трюм. Теперь, когда адреналин схлынул окончательно, навалилась усталость. Такая, что я едва переставлял ноги.

Я побрел в медотсек. Это было самое безопасное место на корабле. Герметичное. Чистое. И там была вода.

Элара спала. Показатели на мониторе выровнялись.

Я сел в глубокое медицинское кресло рядом с её кушеткой. Положил игольник на колени, не выпуская рукоять из ладони.

День подходил к концу. Я жив. Я на Арракисе. Я — искусственное существо с памятью человека, которого здесь никогда не было. И у меня на попечении дочь мертвого аристократа.

— Спокойной ночи, Элара, — прошептал я в полумрак. — Завтра нам предстоит выяснить, как выжить в этой могиле.

Я закрыл глаза и провалился в сон без сновидений, под убаюкивающий гул вентиляции и далекий, бесконечный скрежет песка, поглощающего наш стальной гроб.

Глава 2. Протокол и предрассудки

Я открыл глаза и сразу понял две вещи.

Первая: я выспался. И не просто выспался, а так, словно провел месяц в лучшем санатории Земли, а не пару часов в жестком медицинском кресле посреди искореженного космического корабля. В прошлой жизни, будучи тридцатилетним инженером-наладчиком, я просыпался с хрустом в шее и желанием убивать до первой чашки кофе. Сейчас? Я был готов бежать марафон.

Вторая: на меня смотрели.

Я повернул голову. Элара Варос пришла в себя. Она лежала на диагностической кушетке, повернув голову в мою сторону. Аварийное освещение медотсека — тусклый оранжевый полумрак — выхватывало её лицо. Бледное, осунувшееся, с запекшейся кровью на рассеченной брови. Но ярче всего горели её волосы — копна густых, медно-рыжих волос, разметавшихся по белой подушке, и глаза.

Её глаза были открыты. В них не было вопроса "где я?". В них был застывший ужас воспоминания. Она помнила мостик. Помнила бурю. Помнила отца с куском пластика в груди.

В этих глазах плескался коктейль из эмоций, который я, благодаря (или вопреки?) своей новой природе, считывал с пугающей точностью: сорок процентов боли, тридцать процентов аристократического