Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини Страница 22

Глубокий, пронизывающий ужас. Осознание того, где я. И что это значит.

Игры окончены. Все мои маневры, все разговоры, все попытки контролировать ситуацию... это все было детской игрой на фоне реальности.

Первобытность этого мира ударила по мне со всей своей жестокостью. Удар по голове. Без разговоров, похищение.

Я в углу какой-то пещеры, в темном, незнакомом месте. Далеко от Вара и Рива, которые, наверное, до сих пор ждут у входа в шалаша или ищут меня. Далеко от Бурана или от всех людей своего племени.

Здесь нет законов. Нет полиции, которая придет на помощь. Нет правил, кроме права сильного. Со мной могут сделать абсолютно всё, что угодно. Продать. Изнасиловать. Убить.

Я абсолютно беспомощна.

И гнев, жгучий, черный гнев поднимается во мне, направленный на Урму. На эту лживую, жалкую женщину, которая пришла с истерикой, играя на моем жалости, на моей, как она, видимо, думала, наивности.

Она предала меня. Ее унижение обернулось моей катастрофой. Ненавижу ее. Ненавижу этот мир, где цена жизни и свободы — удар по голове в темноте.

Слушаю голоса.

Пытаюсь уловить хоть слово, хоть интонацию, которая скажет мне, кто они. Кто меня взял? Люди Жагура? Или одна из групп прибывших претендентов, которые решили не ждать основной битвы?

Лежу в темноте, в углу пещеры, притворяясь без сознания. Каждый вдох — усилие. Каждый звук извне — угроза.

Я жива, но, кажется, моя жизнь висит на волоске. И единственный, кто может меня спасти... это я сама. Но как? В темноте? Связанная?

Холод камня проникает сквозь одежду. Запахи пещеры душат. Голоса снаружи продолжают говорить.

Боль в затылке отзывается тупой пульсацией, когда я осторожно шевелюсь на холодном камне.

Слышу голоса снаружи, ровные, ничего не значащие сами по себе, но полные угрозы в этой ситуации. Я прислушиваюсь, каждое слово их непонятного наречия кажется важным, хотя я ничего не понимаю.

Лежать дальше притворяясь бессознательной — бессмысленно.

Я не знаю, как долго они будут там, как долго меня продержат. Мне нужно понять, где я, кто они, и есть ли хоть какой-то шанс выбраться. И, может быть,..

Очень медленно, стараясь не издать ни звука, начинаю двигаться. Сначала пальцы, потом кисти. Проверяю, связана ли. Нет. Свободна.

Это небольшое облегчение, но оно тут же тонет в общем море страха.

Осторожно опираюсь на локоть, потом на руку. Стискиваю зубы от боли в голове. Медленно, мучительно поднимаюсь на колени, затем на ноги. Камень под босыми ступнями ледяной и неровный.

Стою, немного пошатываясь в темноте, одной рукой касаюсь холодной, влажной стены пещеры, чтобы сохранить равновесие.

Глаза привыкают к очень слабому свету, проникающему откуда-то издалека. Оглядываю пещеру, она небольшая и сырая. Стены неровные, земляной пол.

И... пусто. Никаких стонущих от рези в животе женщин, о которых говорила Урма. Никаких костров внутри. Только холод и темнота. Урма солгала. Подло и жестоко.

Конечно, я и сама сглупила, не должна была ей доверять, но она хорошо сыграла на чувствах.

Гнев поднимается в груди, горячий, как пламя, контрастируя с холодным воздухом пещеры.

Я осматриваюсь, ища выход, любую щель, любой путь наружу. Глаза скользят по неровным стенам, по теням в углах, как вдруг я замечаю что-то в противоположном углу пещеры.

Там, где темнота гуще, есть еще одна фигура. Свернулась клубочком на земле, кажется, обнимая руками колени.

Сердце сжимается от тревоги.

Кто это?

Глава 26

Осторожно, стараясь не наступить на ветку или камень, крадусь к тому углу, где лежит кто-то незнакомый.

Каждый мой шаг кажется громким, несмотря на все мои старания.

Прислушиваюсь к голосам снаружи — они не меняют тона, не реагируют на мои слабые звуки.

Значит, еще не услышали.

Подхожу ближе. В слабом свете, проникающем в пещеру, различаю очертания. Это не взрослый мужчина. Фигура меньше. Опускаюсь на колени рядом.

Это женщина. Точнее... девочка. Лет двенадцати-тринадцати, не больше, совсем еще ребенок.

Лежит на боку, лицом к стене, укрытая какой-то рваной шкурой. Волосы темные, спутанные. Лица не вижу, она без сознания.

Сразу же срабатывает рефлекс медсестры, укоренившийся за годы практики и не затерявшийся даже после моего выхода на пенсию. Плен, боль, страх — всё отступает на секунду. Есть только пациент. Девочка без сознания.

Аккуратно, чтобы не разбудить и не испугать, если она просто спит, просовываю пальцы под шкуру, нащупываю ее шею. Ищу сонную артерию.

Пульс, есть, слабый и неровный, но есть. Она жива. Слава богам этого дикого мира, она жива.

Но почему она здесь? Что с ней? Пленница, как и я? Или...

Эта мысль отрезвляет. Момент сосредоточенности на медицинской задаче заканчивается. Девочка жива. Это хорошо, но это не меняет моей ситуации.

Я выпрямляюсь и оглядываю пещеру еще раз.

Оставляю девочку в углу. Она в безопасности здесь, насколько это возможно. Пульс достаточно сильный, чтоб она обошлась без моей помощи следующие десять минут. Теперь главное узнать кто снаружи и насколько хорошо охраняется выход.

Очень медленно, на цыпочках, стараясь слиться с тенями, крадусь к тому месту, откуда проникает свет и слышны голоса. К выходу из пещеры.

Сердце снова колотится. Каждый шорох пугает. Я стараюсь быть тихой и незаметной.

Незнакомые голоса становятся чуть громче по мере моего приближения.

Подползаю к самому краю, теперь голоса совсем рядом, я осторожно выглядываю из-за края скалы.

Напрягаю слух, пытаясь разобрать слова сквозь шум крови в ушах и отдаленные звуки ночного леса.

Голоса приглушены, но я уже достаточно долго живу в этом мире, чтобы узнавать интонации, обрывки фраз на примитивном наречии.

Вижу очертания двух или трех фигур у небольшого костра снаружи. Света хватает лишь, чтобы различить их силуэты, грубые черты лиц, блеск глаз в свете пламени.

Это не те четверо из леса. И не Жагур. Совершенно незнакомые мужчины.

Прислушиваюсь к их разговору. Они говорят о дороге, о холоде, о чем-то, что произошло раньше.

А потом... слышу свое «имя». То, как меня называют здесь.

–...беловолосая... — слышу я обрывок фразы. — Привести…

Понимаю, что речь обо мне. Мое сердце сжимается.

Разговор переходит на более низкий тон, мужчины наклоняются ближе к огню. Приходится напрячь все силы, чтобы уловить слова.

— Хозяин... — слышу я.

Это слово заставляет их голоса звучать иначе. Тише. В них появляется... трепет? Страх?

Даже у этих грубых воинов, которые не задумываясь ударили меня по голове, дрожит голос, когда они говорят о своем хозяине.

— Он ждет. Сказал... живой. Дар нужен.

Дар. Мои