Хозяйка каланчи - Адель Хайд Страница 2

— Дашка, ты меня так напугала! — тихо прошептала девочка с соседней кровати, имя которой я так и не поняла, — я тебя ночью хотела разбудить, чтобы хлеб доесть, который мы из столовой прихватили, а ты лежишь, вся вытянулась, как мёртвая, и не просыпаешься.

Лицо у девочки стало виноватым:

— Ты меня прости, Даш, я хлебушек весь сама съела.

— Да ничего, — сказала я. — Съела и съела. Вечером ещё возьмём.

Я вспомнила своё босоногое советское детство и пионерский лагерь, тогда мы тоже таскали хлеб из столовки.

Но это место на пионерский лагерь не походило.

Глава 3

Все девочки были одеты одинаково, я подумала, что это скорее какой-то интернат, или детский дом.

Я решила потихоньку выспросить:

— Слушай, а мне ночью что-то плохо было, а утром проснулась и ничего не помню.

— Что, совсем ничего не помнишь? — удивилась девочка.

— Ну вот тебя помню… а имя твоё не помню, — призналась я.

— Я же Маша! Мы с тобой здесь уже четыре года вместе!

— Ой, Маш, прости… видно, какой-то у меня был глубокий обморок. В голове всё перепуталось.

Маша оказалась девочкой доброй и понятливой, больше не стала спрашивать и удивляться, а приняла на веру то, что я ей сказала.

— Ну ладно, если что спрашивай, — сказала она, и тут же добавила, — это, наверное, оттого, что тебя наказали и ты сутки в тёмной провела, а там же только воду дают.

И тут на меня вдруг нахлынуло:

«Тёмная комната, страшно холодном, стены давят, передо мной стоит стакан воды, наполовину пустой. Хочется пить, есть ещё больше. Но больше стакана не принесут, а из тёмной раньше утра не выпустят».

Я вдруг почувствовала горькую, детскую, невозможную обиду — за что? И вдруг поняла, что это не мои чувства. Это были чувства той девочки, в теле которой я сейчас находилась.

А ведь её тоже Даша зовут. Интересно, фамилия тоже как у меня? Пожарская?

После того как все оделись, нас отправили на завтрак.

Я не удивилась, что на завтрак была безвкусная кашка на воде и кусочек ржаного хлебушка.

Из напитков, какой-то травяной горячий настой.

Ни сахара, ни мёда, ничего из того, что помогло бы детям согреться.

«Да… — подумала я, — здесь каждая могла помереть от голода».

И закрались у меня сомнения, что девочку Дашу, видимо, довели.

Связь души с организмом, у которого совсем не было сил… Я прямо ощущала усталость, навалившуюся на спину, как плитой. Так здоровый ребёнок не может себя чувствовать. Растущий организм, как можно морить голодом?

Я хотела уточнить у Маши, за что меня в тёмную заперли, но, глядя, как все едят, тихо, молча, глядя в тарелки, я промолчала.

Во главе стола уселась крупная, даже очень крупная женщина с неприятным лицом и странной причёской: волосы были в каком-то начёсе, с вертикальными кудрями и вправду напоминавшими завернувшихся в странном танце змей.

Я подумала, что, наверное, это и есть Горгона. И тоже уткнулась в кашу, в «тёмную» не хотелось.

— Пожарская! — вдруг раздался резкий голос, тот же самый, что кричал утром «Подъём!».

Я подняла взгляд от тарелки, но Маша, сидевшая рядом, ткнула меня в бок и прошептала:

— Встань! Встань же.

Я встала, потупив глаза.

— Ты что, язык потеряла? — резко спросила Горгона.

— Нет, — ответила я. Голосок у меня был тонкий, слегка прерывающийся. Страх родился где-то в груди, заставив голос дрожать, и я снова поняла, что это не мои чувства.

Шёпот моей спасительницы, Маши прорвался сквозь гул в моих ушах, и я смогла выговорить непростое имя «домомучительницы».

— Нет, госпожа Зиннат Ибрагимовна! — выпалила я.

— А что же молчишь? — холодно спросила она.

— Доедала, госпожа Зиннат Ибрагимовна, — ответила я.

Решила пока не нарываться. Девчонкам, похоже, и так достаётся.

Меня смерили злым взглядом, будто я этой тётке сто рублей должна уже два года и не отдаю.

— Садись. Доедай, — буркнула она.

Я с усилием доела совершенно безвкусную кашу, запихнула в рот остатки хлеба и запила горячим кипятком, немного отдающим мятой.

Странно и непонятно было то, что из всех двенадцати девочек, сидевших за столом, Горгона прикопалась только ко мне.

После завтрака мы начали выходить из столовой.

— Куда сейчас? — спросила я у Маши.

— Сейчас будут уроки, — ответила она.

— А за что меня в тёмную заперли? — решилась спросить я.

— Ты уснула на уроке богословия, — шепнула Маша, — я тебя толкала, звала, а ты не просыпалась.

И тут я поняла, что девочка просто-напросто потеряла сознание. А её за это ещё и наказали.

«Что-то странное творится в этом приюте,» — подумала я.

И решила, что пока уж я здесь, надо попробовать разобраться.

Глава 4

За весь день я ни разу не почувствовала, что могу как-то вернуться обратно в своё тело.

И всё больше в голове укоренялась мысль, что операция, скорее всего, прошла неуспешно. От этой мысли становилось грустно, но окружавшая меня действительность не давала впасть в уныние, потому что серые стены приюта и так были безрадостными, лица девочек бледными, но это всё же было лучше, чем валяться полуслепым овощем, без возможности самому даже ложку в руки взять.

Из разговоров с Машей я поняла, что это действительно приют, один из тех, что курируются самой императрицей. Конечно, императрицу здесь никто в глаза не видел, зато директриса была из аристократов, что придавало приюту особый статус. Правда директрису здесь тоже видели редко. Как рассказала Маша раз в год приезжали проверяющие и за неделю до их приезда появлялась директриса, а потом через несколько дней после того, как проверяющие уезжали, директриса тоже покидала это унылое место.

В остальное время заправляла Горгона — недобрая, некрасивая, и властная восточная женщина. Конечно, по внешности людей не судят, но на мой взгляд прозвище, которое Горгона получила за свою причёску, полностью соответствовало её характеру. Я уже, и сама на себе прочувствовала парализующий взгляд этой страшной «домомучительницы».

Она была громадная, не знаю, может, мне так казалось, потому что сама я стала мелкой, но впечатление она производила неприятное, очень хотелось стать ещё меньше, чтобы она не заметила.

В приюте жили только девочки, разных возрастов, разделены были на четыре группы. Первая, малышковая группа, от шести до восьми лет, следующая от восьми до двеннадцати, потом шла наша группа от двенадцати до четырнадцати, и в старшей группе девочки были от четырнадцати до шестнадцати лет.

В шестнадцать лет девочки выпускались из приюта, но их не отправляли на