Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль Страница 19

— Рот закрой.

Гнус закрыл. Потому что «кто-то спалил флот в Городце адским огнём» — это были мы, и хвастаться этим перед незнакомым рыбаком не стоило.

— Сколько их тут, Глебовых? — спросил я.

— Этих пятеро было, которых вы раздели. Но это мелочь, дозорные. Основная сила ходит выше. Лодок десять, может, больше. По реке шастают туда-сюда, берега проверяют, причалы под себя берут. Купцов обкладывают данью. Кто не платит — тем худо.

— Десять лодок, — повторил Волк. — По пять-шесть мужиков в каждой. Полсотни клинков.

— Может, и больше, — рыбак пожал плечами. — Я не считал, мне считать некогда, я рыбу ловлю. Вернее, ловил, пока эти не повадились.

— Отец, — я наклонился с борта. — Выше по реке, к развилкам, где старые заводи — там тоже Глебовы шарятся?

Рыбак посмотрел на меня настороженно.

— А вам туда зачем?

— Надо, отец.

— Ну, мужики… — рыбак почесал затылок. — Я бы не совался. Те, которых вы искупали — это так… Ближе к развилкам ходит ихний десятник, Кривой Хвост его кличут. У того три лодки и мужики посерьёзнее. Этих голыми руками не возьмёшь.

— Мы и не голыми руками, — заметил Бес.

— Так-то оно так, — рыбак покосился на самострелы. — Ваше дело, воины, — сказал он наконец. — Моё дело вас предупредить. А дальше — с Богом.

— Благодарствую, отец, — Бурилом кивнул ему. — Рыбачь спокойно.

Рыбак кивнул, перекрестил нас на дорогу и оттолкнулся веслом от борта «Нави». Мальчишка его помахал нам рукой, и «Навь» пошла дальше.

Когда рыбацкая лодья осталась за поворотом, мужики все разом загомонили, как прорвало.

— Это ж мы Изяславу флот пожгли! — Клещ аж привстал на банке. — Мы! А теперь из-за этого Глеб полез!

— Тише, — оборвал Бурилом. — Мы пожгли, мы и разберёмся. Кормчий, идём дальше. Посмотрим на этих Глебовых… если попадутся.

Я положил потесь и поймал ветер. Крыло наполнилось, «Навь» накренилась и рванулась вперёд, вверх по течению, туда, где на нашей реке хозяйничал чужой десятник с тремя лодками.

За нами, на диком берегу, пятеро голых дружинников выбирались из воды и ругались на чем свет стоит.

Глава 8

Горлышко я узнал по Дару раньше, чем увидел глазами. Знакомое дно и камни, узкий проход между двумя каменными зубами, торчащими из воды. Мы почти дома.

На скале над проходом стоял дозорный. Он увидел знакомые паруса и обводы, которые ни с чем не спутаешь, и схватил колотушку. Звонкий удар металлического била разнёсся над водой и ушёл к острову.

— Мужики-и! — заорал дозорный. — Вернулись! С возвращением, братцы! Мы заждались вас! Как вышло⁈

— Очень хорошо, Морось! — заорал Волк. — Все расскажем!

Мы шли, и я думал о том, что Дарья сейчас услышала било, отставила котёл и вытерла руки о передник, а Дубина бросил свою вечную строгальню. Микула, наверное, выскочил из кузни, а Зоя уже стоит на причале, смотрит на воду и ждёт.

«Навь» обогнула последний мыс, и остров открылся. На причале уже стояла вся толпа. Мужики радостно скалились, женщины махали, а детвора верещала и носилась по берегу.

— Э-гегей! — заорал Гнус. — Не ждали нас⁈

— Ах тыж, рыжий паразит! — крикнула Дарья. — Ждали, ещё как ждали!

Я бросил канат. Дубина поймал, захлестнул на столб и посмотрел на Бурилома.

— Живой, Атаман.

— Живой, Игнат. И ребята все целые, ни одного не потеряли.

Дубина кивнул и расплылся в радостной улыбке.

— Долго ходили. Старого ворчуна где потеряли? Да и половины мужиков нету.

— Мужики на новом месте обживаются. Мы за вами вернулись, — Бурилом соскочил на настил и хлопнул Дубину по плечу.

Мужики полезли через борт на причал, и началось то, что всегда бывает, когда свои возвращаются к своим. Люди обнимались, делились рассказами и радовались встрече.

Микула подошёл ко мне, оглядел с ног до головы, задержался взглядом на куяке, который сам мне сшил.

— Куяк мой как? Держит?

— Держит, Микула. Копьем меня ткнули даже не пробило.

— Ещё бы пробило. Я его из двойной кожи шил, с пластинами. Для того и делал, чтобы держал.

— Слушай, Микула, мы с похода железа привезли столько, что тебе надолго хватит. Не сюда, правда, а на новое место, там лежит. Степные сабли, кольчуги, шлемы. И с обормотов одних по дороге добра хорошо так сняли.

— Что за обормоты? — нахмурился Микула.

— Атаман расскажет. Там дело серьёзное, Микула. Потому и торопимся.

Пахом протиснулся между мужиками и тронул меня за рукав.

— Кормчий, а горшки мои как? Все целые дошли?

— Все дошли, Пахом. Ни один не треснул. И все пригодились.

— Правда? Все использовали?

— До последнего.

Пахом расцвёл. То, что его работа не подвела, было для него важнее любого серебра.

— Мне бы новую глину показать тебе, Кормчий. Нашёл тут, на северном берегу. Белая, жирная, стенки из неё тоньше можно делать.

— Придётся искать новую уже на новом месте, Пахом. Снимаемся не сегодня — завтра.

Дарья вышла из-за мужиков, как всегда — прямая, неторопливая, с охапкой чистых рушников в руках. Подошла к Бурилому первому, протянула. Атаман взял, утёр лицо.

— Благодарствую, Дарья.

— На здоровье, Атаман. Похудел. Кормили вас там или на подножном корму жили?

— Кормили, Дарья, но не так, как ты.

— Ещё бы так. Так, как я, никто на этой реке не кормит.

Волку подала следом. Тот кивнул молча, утёрся.

Гнус, стоявший третьим, расплылся в улыбке и шагнул к ней, раскинув руки для объятия.

— Дарья! Свет мой! Соскучился, как собака! Дай обниму!

Дарья посмотрела на него сверху вниз, оценила перевязанную руку, грязную рубаху, чумазое лицо и выставила вперёд ладонь.

— Стой, где стоишь. В прошлый раз ты ко мне лез чёрный, как печной бес, а теперь лезешь бурый, как кабан из лужи. Рушник дам. Обнимать не дам. Сначала в баню.

— Дарья, я ранен! Мне сочувствие положено!

— Сочувствие тебе положено, когда помоешься, а пока от тебя конским навозом несёт за три сажени. На, держи, — она сунула ему рушник. — И не вздумай им сморкаться.

— Она меня не любит, — Гнус обернулся к Бесу. — Видишь? Мужик с похода пришёл, руку ему порезали, под мертвяком лежал, а она мне рушником в рожу тычет и в баню гонит.

— Она тебя любит, — сказал Бес, забирая свой рушник у Дарьи. — Просто выражает это через половник.

— Через половник я тебе, Бес, тоже выражу, если не помоешься, — Дарья посмотрела на него. — Ты не лучше пахнешь.

— Я пахну потом и рекой, Дарья. Это честный запах.

— Честный, — Дарья хмыкнула. —