Венценосный крэг - Ольга Николаевна Ларионова Страница 101

Но он не забыл. Разогнав всю челядь, он наконец обратился к узилищу, в котором изнывала от неопределенности своего положения новоиспеченная властительница их бесконечной дороги. Беззвучное шевеление губ – видимо, заклинания, – и стеночки мягко распались, так что Таира осталась торчать на небольшом и крайне шатком возвышении, точно пестик огромного цветка.

– Прекрати свои фоку… – начала она на самых высоких тонах, но тут под коленки ей весьма ощутимо ударило что-то бархатистое, и она, не удержав равновесия, шлепнулась на подставленное кем-то сзади сиденье.

– Не пугайся, моя госпожа, – нам, возможно, придется пройти через огонь, – проговорил Кадьян таким равнодушно-унылым голосом, что после этого не возникло ни малейшего желания пугаться.

Даже наоборот.

– Не принимай меня за… – И снова ей не дали договорить – со всех сторон мелькнули какие-то черные шторки, и она почувствовала себя в наглухо закрытом портшезе, который подняли и, судя по дробной тряске, весьма резво понесли.

– Останови сейчас же! – крикнула она, безрезультатно рассыпая по стенкам удары весьма энергичных кулачков. – Стой, тебе говорят! Не смей спасать меня, пока не вытащишь Сэнни!

Носилки качались уже равномерно, – видимо, натренированные бегуны пошли в ногу. Криков они или не слышали, или им было велено не обращать на них ни малейшего внимания.

– Да стойте же! Стойте! Всех перевешаю!

Темп бега заметно ускорился.

Девушка похолодела, когда поняла, что это не следствие ее монарших посулов, а опасность неудержимо распространяющегося пожара. Она вспомнила палки в руках разбегающихся слуг: да это же были факелы! Прожаренная солнцем смолистая древесина вспыхнет, как пакля, а Сэнни где-то в самом сердце этого дворцового лабиринта!

– Да послушайте же! Оцмар умер! Я теперь ваша госпожа! Я вам при-ка-зы-ва-ю!!!

Носильщики разом остановились, портшез опустился с легким толчком, и земля под ним закачалась. Таира догадалась, что ее крошечная тюремная каморка плывет, и не на плоту, а на быстроходной лодке: отчетливо ощущались толчки дружных весел. За городом они или под ним? Сколько длится их путешествие? Да четверть часа, не меньше. За такое время… Она сжала в комок драгоценное платье, проклиная себя за то, что бросила где-то возле княжеского погребального ложа такой необходимый сейчас нож. Бархатистые стенки портшеза не пропускали звуков – из слоновьей шкуры они, что ли? – и было ясно, что ни ногтями, ни зубами их не продерешь. Кругом ничего твердого – травяная подушка, и все. Хотя бы не быть босиком – на сапогах или туфлях бывают металлические пряжки…

И тут ее осенило. Платье! Наряд, расшитый самоцветами! Если хоть один имеет острые грани… Пальцы судорожно ощупывали невидимые в кромешной темноте драгоценности. Есть! Маленькая, но жесткая металлическая оправа, алмазное острие. Только бы не подделка, только бы…

Резкий толчок отбросил ее назад, руки разжались. Пришлось снова в лихорадочном темпе искать нужный камень, а носилки между тем подняли, и снова началось движение – теперь вверх по чуть заметному, но постоянному склону. Ага, вот. Ободрать жемчуг, который мешает зажать ткань в кулаке, чтобы выступала только самая верхушка накладного украшения… Так. Камень со скрипом проехался по диагонали боковой стеночки. Неужели ничего? Она послюнила палец и попыталась нашарить в темноте след пореза. Не порез… но царапина. Ощутимая, хотя и неглубокая. Она оперлась коленями о плетеное сиденье и принялась изо всех сил резать шкуру, стараясь попадать по одному и тому же месту. В маленькой кабинке стало жарко, от постоянной качки к горлу подступала тошнота. Проклятая оболочка ее микротюрьмы, словно заговоренная, не уступала – руки онемели, а результатом была только маленькая бороздка. Девушка сменила руку и продолжала работу с неослабевающей яростью, запрещая себе думать о том, что прошло уже не менее получаса. Несколько раз характерный сбой покачивания показывал, что носильщики меняются, продолжая неуклонно двигаться в гору. Теперь ей не нужно было искать направление разреза – камень скользил по бороздке, которая углублялась раз от раза. Вниз – вверх. Вниз – вверх. Вниз…

Легкий запах гари проник в кабинку. Таира чуть не завопила от радости, – значит, еще немного. Сильнее. Сильнее…

Носилки закачались и рухнули без всякого бережения. Теперь до нее доносились звуки и тяжелый топот; если бы не ожесточенность криков, можно было бы подумать, что вокруг ее укрытия пляшут захмелевшие великаны. Что узилище превратилось в убежище, она уже не сомневалась; несколько раз по портшезу били чем-то тяжелым, затем он качнулся и завалился на бок – счастье, что не той стороной вниз, где наметился разрез. Шум понемногу стихал, сверху на носилки что-то рухнуло, и наступила тишина.

Она начала догадываться, в чем дело. Судя по движению вверх, они поднимались по склону знаменитой «лягушечьей» горы, на вершине которой было спрятано голубое золото, ее, кстати, золото – по праву дарения и в силу приобретенного титула. Стража этой сокровищницы, вероятно, не разобралась в ситуации… А, не важно. Только бы вылезти, в этой западне уже почти не осталось воздуха. Еще несколько отчаянных движений – и невообразимая смесь гари и вони ворвалась внутрь кабинки. Радуясь тому, что на ней почти ничего не надето, Таира втиснулась в узкий разрез, извиваясь, как ящерица, высунулась по пояс – и замерла.

Носилки лежали на склоне обрывистой горы, а внизу, под кучерявой пеленой не желавшего подниматься дыма, полыхало Пятилучье. Уже не сохранилось ни одного висячего мостка, вместо куполов вихрились огненные смерчи, и только кое-где сверкающие изразцовой облицовкой минареты тянулись к небу, словно еще надеясь взлететь над этим адом. Девушка почувствовала, что задыхается больше от слез, чем от дыма, потому что никакой надежды на спасение из этого пекла не было и быть не могло, а главное – все это было чудовищно бессмысленно…

Размазывая по лицу слезы пополам с копотью, она вдруг почувствовала, как что-то касается ее головы. Она с трудом повернулась, чтобы поглядеть вверх, – с крыши ее носилок свешивалась четырехпалая рука. Она прижалась к земле и окончательно выползла наружу, цепляясь за какие-то волосатые стебли, чтобы не покатиться вниз по обрыву. Попыталась подняться на ноги и поскользнулась. А когда всмотрелась в то, что было у нее под ногами, то испытала приступ самой безобразной и неудержимой тошноты. Потому что это были внутренности тихрианина, чей труп был заброшен на валяющийся у самого обрыва портшез. Еще одно тело, исполосованное не мечом, а огнем, валялось в двух шагах. Дальше – целая груда – и не тел, а обезображенных обрубков. Бессмысленная жестокость. Еще более