Кьяроскуро - Горан Скробонья Страница 4

– И какой же вампир укусил тебя? – не удержался Глишич.

Саванович посмотрел на собеседника с неподдельным удивлением.

– С чего вы взяли, что у меня была встреча с вампиром? После смерти я стал Leichentuchfresser[6], а не вампиром.

Выполнив задание, Фликингер написал доклад Visum et Repertum, и австрийская экспедиция вернулась в Белград, где Баумгартнера встретили трагические новости с родины: его невесту хотели выдать замуж за другого из-за финансовых трудностей, связанных с тем, что глава семейства слег. Однако, презрев свою жизнь, возлюбленная Баумгартнера не подчинилась желанию родителей и пошла на убийство ребенка, ибо смертная казнь избавила бы ее от самоубийства и проклятия за него.

По словам Савановича, в монархии Габсбургов к смертной казни приговаривали только убийц. Но убийство взрослого человека не гарантировало, что преступнику непременно назначат самое суровое наказание. Именно поэтому выбор пал на детей. Женщины – а в основном преступниками были они – верили, что душа самоубийцы обречена на вечность в аду. Но если человек убьет, а после сознается и раскается, то его душа после смерти отправится на небеса. Дети считались идеальными жертвами: они не только легкая добыча, но еще и безгрешны, поэтому не нуждаются в прощении, чтобы попасть в рай.

– Моя Вероника украла у соседки новорожденного сына и бросила в колодец, чтобы не выходить замуж за человека, к которому не испытывала ничего, кроме отвращения, – она пожертвовала собой, чтобы не соглашаться на брак, построенный на чистой выгоде.

– И тем самым, безусловно, заслужила возможность резвиться на райских лугах, – фыркнул Глишич. – Но как ты стал таким… фризер?

– Лайхентухфрезер, невежественный деревенщина, – надменно поправил Саванович. – Или, другими словами, нахцерер[7]. Когда я узнал о трагедии, случившейся дома, и понял, что никогда не буду со своей избранницей, то покончил с собой, вскрыв вены. Из-за этого я стал проклятым и после смерти проснулся пожирателем савана. О них ходят старинные легенды в Силезии и Баварии, а также в некоторых северных частях Австрийской империи. Меня похоронили на австрийском военном кладбище под Белградом, но грабители раскопали могилу, хотя должны были знать, что это преступление жестоко наказывается. Когда я открыл глаза, передо мной предстала бесконечная серость, все было бесцветным – и в небе, и на земле. Но мои мысли сосредоточились на голоде, и я в жизни не мог представить, что существует такая тяга, перед которой рушатся все моральные принципы. Вот почему мы пожираем собственный саван, а благодаря способности к регенерации можем есть самих себя.

Глишич запустил пальцы в волосы.

– Твое меню хуже той дряни, которой я питался, будучи бедным студентом без гроша в кармане. Богохульство и кощунство… Но воображение твое, должен признать, превосходит фантазию многих писателей, даже мою. Пожалуй, эта выдумка послужит основой для рассказа или перерастет в роман, который я давно собирался написать.

– Вижу, вы мне не верите, – сказал Саванович. – Was auch immer Sie sagen, wird beurteilt[8].

– Schwäbisch zu kennen bedeutet nichts[9], – ответил Глишич. – Видишь ли, я его тоже знаю, чего не могу сказать о швабском пожирателе савана.

Понимая, что провокация не сработала, Саванович предложил:

– Хорошо, тогда я бросаю вам вызов: попытайтесь убить меня – и увидите, что произойдет.

Глишич ухмыльнулся: он еще не сошел с ума.

– Ты пытаешься вывести меня на тонкий лед, Саванович? Неужели я похож на дурака? Ты хочешь меня подставить, чтобы избежать неминуемого. Заманчивое предложение, но ничего не выйдет. Я с удовольствием пустил бы пулю в тебя, как в бешеную собаку, однако больше радости испытаю от мыслей, что все мгновения до конца дней твоих будут наполнены ожиданием, когда расстрельная команда заберет твою жизнь. Нет ничего хуже, чем ожидание смерти.

– Не говорите о том, чего не испытывали сами, – надменно фыркнул Саванович.

Их взгляды встретились, и на мгновение они будто заглянули в души друг друга. Писателю показалось, что глаза человека напротив стали синими, хотя совсем недавно он отметил их зеленовато-серый оттенок.

– Вы ничего не понимаете. – Голос Савановича прозвучал хрипло, как у простуженного человека.

– Тогда помоги мне понять, – парировал Глишич.

Саванович презрительно скривил лицо.

– Разве можно научить невежественного крестьянина секретам алхимии? Для обычного смертного философский камень – всего лишь источник богатства и плотских утех, а в руках знатока он станет артефактом бесконечного знания, тем, что позволяет говорить с Богом на равных.

Глишич встал и начал ходить по комнате туда-сюда.

– Ты, Саванович, недалекий человек, жертва собственных представлений о превосходстве. Просто чтобы ты знал: ни один безумец не сможет никакими объяснениями оправдать факт, что изымал кровь и сердца людей из еще теплых тел. Что ты этим хотел доказать?

– Ничего. – Саванович ухмыльнулся и рассмеялся.

Гнусавый смех, казалось, доносился из самых темных уголков души, лишенной всякой надежды на искупление, и от звука этого Глишич похолодел.

– Они нужны были мне, чтобы есть. За этим актом нет никакого скрытого мотива. Еда, Глишич, они были для меня просто едой.

Писатель подошел и приставил ствол «паркера» к подбородку Савановича, но тот даже не попытался увернуться.

– Давайте, чего вы ждете? Хватит ли вам мужества нажать на курок?

– Знаешь, Иисус изгнал легион бесов из одного человека, а в тебе, насколько я успел заметить, по меньшей мере трое. Но я думаю, ты просто одаренный актер, и очень жаль, что никогда не сыграешь на сцене.

– Зато я играл на подмостках жизни, Глишич. И, согласитесь, эта роль гораздо сложнее, чем какая– то заученная строчка такого писаки, как вы.

Глишич проверил наручники, затем узлы веревок на ногах Савы. Убедившись, что Зарожский Кровопийца не покинет комнату, молча вышел в коридор. Если он проведет еще хотя бы минуту в компании Савы Савановича, то вряд ли сдержится. На улице он осмотрелся в надежде увидеть Тасу с подмогой, признавая поразительный факт, что в какой-то момент поверил, будто перед ним человек, который стал свидетелем событий в Медведже почти сто пятьдесят лет назад. К счастью, Глишич очнулся и понял, что Саванович – всего лишь человек с исключительной прозорливостью, хитроумный манипулятор, способный переиграть собеседника риторикой. Если он почти убедил Глишича в своем рассказе, то что могли поделать невежественные люди, встретившие человека, который выдавал себя за врача и говорил на латыни и немецком языке? Ему стало еще интереснее, что заставило Савановича сбиться с пути и пойти на преступления. Какую трагедию он на самом деле пережил, что вынудило его обратиться к мифологическому мышлению, чтобы спрятать за этим боль? Отождествление себя с историей Арнаута Павле и последующими событиями стало шансом выжить