Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III - Арон Родович Страница 25

— На смысл похоже, когда Рома рядом и говорит человеческим языком. А это кот.

Чешир повернул уши назад и мысленно выдал всё, что он думает о человеческой логике. Потом вспомнил, что спасает Рому, и решил экономить силы. Ему ещё показывать. Ему ещё вести. А главное, ему ещё терпеть разговоры этих людей, которые почему-то в критический момент спорят именно о том, что работает.

Катя молчала всю дорогу. Это было даже страшнее, чем Ксюша. Она сидела, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Не демонстративно, не на показ. Просто так, как сжимают руки, когда держат внутри слишком много и не знают, куда это выплеснуть, чтобы не разнести всё вокруг. В салоне от неё шло ощущение, которое Чешир ловил всё яснее: словно воздух рядом с ней становился тяжелее, горячее, а потом, наоборот, проваливался в холодную пустоту.

Чешир пока не умел называть стихии словами, он вообще не любил слова, потому что слова придумали люди, чтобы спорить. Но он уже научился чувствовать, где в человеке есть сила, и где эта сила рвётся наружу. У Кати она рвалась.

И самое неприятное заключалось в том, что в машине сидели четверо магов, и все четверо были на пределе. Магия оказалась привязана к эмоциям. Чем сильнее эмоция, тем сильнее фон. Чешир это ощущал каждой шерстинкой, как ощущают грозу до того, как ударит первый гром.

Женя — вихрь и злость, затолканная глубоко, чтобы не сорваться прямо за рулём.

Ксюша — напряжение и страх, завернутые в упрямство, чтобы не признать очевидное.

Соня — тревога, аккуратно собранная в вежливость, потому что по-другому ей было страшно заговорить.

Катя — тишина, которая давит так, что хочется отодвинуться, и при этом отодвинуться некуда.

Чешир сидел на торпеде и чувствовал себя одновременно очень умным котом и очень несчастным котом. Он хотел спать. Он хотел, чтобы Рома был рядом. Он хотел, чтобы люди понимали с первого раза, когда им показывают маршрут.

Он поднял лапу и показал прямо.

Женя снова глянул и кивнул.

— Прямо, — сказал он сам себе. — Понял.

Ксюша снова не выдержала.

— Женя, — она наклонилась ближе, голос стал чуть тише, почти умоляющим, но всё равно колючим, — ты понимаешь, как это звучит? Ты княжич. Ты взрослый человек. Ты реально сейчас едешь за котом.

Женя даже не повернул головы. Он смотрел на дорогу.

— Я сейчас еду туда, где может быть Рома, — сказал он спокойно. — Мне плевать, как это звучит. Я вижу, что кот показывает маршрут. Я вижу, что он это делает осознанно. Всё.

Ксюша резко вдохнула, будто готовилась к новой атаке, но Женя добавил, уже жёстче, без повышения голоса, просто с нажимом:

— Перестань включать… эту свою стерву, Ксюш. Приди в себя. У нас друг пропал. Если кот — единственная нитка, я буду держаться за нитку.

Соня опустила взгляд, потом снова подняла и тихо сказала:

— Он же ещё в офисе пытался нас вывести. Мы просто тупили. Простите.

Слово «тупили» прозвучало неожиданно честно. Чеширу захотелось ей муркнуть благодарно, но он вспомнил, что его мурчание обычно принимают за «какой милый», а не за «наконец-то вы поняли», и решил не портить момент.

Катя наконец пошевелилась. Не повернулась всем телом, не влезла в спор. Она просто чуть расслабила пальцы, потом снова сжала кулак и сказала негромко, так, что голос попал в тишину, как игла.

— Он знает.

Ксюша замолчала, словно её щёлкнули по носу.

Соня медленно выдохнула.

Женя кивнул, будто получил подтверждение, которое и так уже было.

Чешир посмотрел на Катю внимательнее. Она не смотрела на него. Она смотрела вперёд, сквозь лобовое, так, будто пыталась взглядом достать того, кто держит Рому. И от этого в салоне снова стало плотнее, тяжелее.

Чешир ткнул лапой налево.

Женя повернул налево.

Машина вошла в более узкую улицу, где дома стояли ближе, а воздух пахнул сыростью и старым бетоном. Чешир поднял морду, втянул запах и понял, что они идут правильно. Внутри у него что-то щёлкнуло, как маленький замок: да, да, здесь, дальше, ещё немного.

Ксюша снова не выдержала, но теперь говорила уже тише, словно спорила не с Женей, а с реальностью.

— Это слишком просто, — сказала она. — Вот что меня бесит. Просто кот. Просто показал. Просто поехали. Так не бывает.

Женя усмехнулся, коротко, без радости.

— У нас в жизни постоянно бывает «просто». Пока ты не начинаешь усложнять, чтобы не верить.

Соня кивнула, осторожно, будто боялась поддержать не ту сторону, но всё равно сказала:

— У нас и магия «не бывает». А она есть. Почему коту «не бывает»?

Чешир прижал уши, потому что разговор стал слишком человеческим, а ему нужно было работать. Он показал прямо, потом снова прямо, потом резко направо, потому что там был поворот, который легко проскочить. Женя успел. Машина пошла вправо, и Чешир удовлетворённо выдохнул.

На секунду в салоне даже стало тише. Не потому, что все успокоились. Просто у всех в голове появился один и тот же общий ритм: маршрут, повороты, ожидание.

Катя снова сжала кулак, и Чешир почувствовал от неё всплеск силы, как вспышку под кожей. Стихия оставалась неизвестной, но эмоция была понятна без слов. Ярость. Чистая. Сдержанная. Такая, от которой у сильных людей дрожат не руки, а воздух вокруг.

Ксюша посмотрела на Катю боковым зрением и тихо спросила:

— Ты… ты чувствуешь что-то?

Катя ответила не сразу. Потом сказала ровно:

— Я чувствую, что если мы опоздаем, я разнесу того, кто это сделал.

Соня сглотнула и отвернулась к окну.

Женя крепче взялся за руль и сказал, не глядя назад:

— Тогда давайте успеем.

Чешир поднял лапу и показал вперёд, как можно точнее, как можно яснее, чтобы у них не осталось сомнений. Он чувствовал, что они близко. Он чувствовал, что сейчас любая ошибка станет дорогой. Он чувствовал, как магия в салоне фонит от эмоций, как будто четыре человека уже готовятся к удару, и этот удар держится на тонкой грани, пока машина едет.

Он хотел бы снова лечь спать, по закону Архимеда, по всем законам кошачьего счастья.

Он хотел бы, чтобы Рома сам открыл дверь и сказал своим людям, что они идиоты, но он их всё равно любит.

Пока Ромы не было, любить и ругать людей приходилось Чеширу.

Он показал налево. Резко. Без вариантов.

Женя повернул.

И в этот момент Чешир почувствовал, что направление стало совсем правильным, почти болезненно правильным, как будто он наконец попал в ту точку города, где запах и память