Блюз серых лисиц - Елена Владимировна Добрынина Страница 112

Единственный, с кем мне так и не удалось поговорить, был Донни. Нет, он не игнорировал меня, появлялся время от времени вместе с кем-то из «Лисиц», но надолго не задерживался. Лишь по ночам мне иногда мерещилось его ненавязчивое присутствие, но с уверенностью утверждать, что это не сон, я не мог.

Ни одного укора даже в шутку не было произнесено в мой адрес.

Недосказанность и чувство вины все больше угнетали, истязали едва ли не сильнее лечебных манипуляций Брайана.

Поэтому как только я почувствовал себя лучше, смог одеться и пройтись по комнате без головокружения, первым делом отправился в кабинет патрона, больше всего опасаясь, что он не захочет разговаривать со мной и сошлется на занятость. Но он лишь кивнул, указывая на кресло для посетителей. И опять ни слова.

Я поправил галстук, стер пальцами несуществующую пыль с краешка стола, снова схватился за галстук, рассердился на себя и, наконец, заговорил:

– Я боялся, что ты бросишься за мной, что не позволишь так рисковать... – вышло как-то жалобно, не смотря на все старания.

– Правильно боялся, – согласился фейри.

– На моем месте ты поступил бы так же, – вырвалось непроизвольно.

А ведь я давал себе слово, что не буду оправдываться. Но мягкая, едва заметная печаль в спокойном голосе мучила сильнее, чем проклятия.

– Да, скорее всего.

– Я не жалею о своем поступке, но пойму, если ты не захочешь больше меня видеть, – выпалил я.

Донни усмехнулся.

– Ты слишком хорошего мнения о моем могуществе, золотце. Я не столь всесилен. Что-то еще?

Я загнал поглубже разочарование: он явно возвел между нами стену. Невидимую, бархатную на ощупь, чтобы не ранить не дай бог, но плотную и слишком хорошо осязаемую. Но на что я рассчитывал, в самом-то деле?

– Да.. Я спрашивал у Кулина, как можно по доброй воле творить ужасные вещи, но он так и не ответил.

«И сказал спросить у тебя...»

Донни долго молчал, смотря в сторону, потом заговорил неспешно и тщательно подбирая слова:

– Дар сидхе порой выходит нам боком. Чем больше мы привязаны к людям, тем выше шанс, что рано или поздно это произойдет. Над сидхе стоит Слово, для людей слова – пустой звук, они играют ими, как дети в кубики, и, смотря на них, так легко заиграться. Человек может клясться в любви, обещать достать с неба звезду, обожать и заботиться вечно, сделать для кого-то все, что угодно – это не значит ничего. Но если эти слова вложены в уста фейри, они становятся заклинанием – и приговором.

– Он обещал Уэйну «все для него сделать», – припомнил я.

– И этим обрек себя на добровольное рабство. И мог бы даже быть счастлив какое-то время, но тот, кому он доверился, оказался злым гением. Я не оправдываю Кулина, но скорблю...

«А я, – вертелось на языке, – что я могу сделать, чтобы как-то загладить вину?»

Но этот вопрос остался непроизнесенным, так как Донни продолжил:

– Гвидион... Давненько я не слышал о нем. Думал, он затаил обиду, а он возомнил себя Гончаром душ, только так и не понял главного.

Я тоже понял далеко не все. Новый вопрос уже вертелся на языке, но был на корню срезан следующей фразой:

– Через месяц наши партнеры из семей О'Кифф, Россо и Моретти соберутся вместе, поговорят о важных для Чикагского бизнеса вещах, а также предоставят нам некоторые весомые гарантии безопасности. После этого ты и наша маленькая жемчужинка будете совершенно свободны в своих действиях. Сможете делать, что захотите...

Судя по его тону, мне следовало закричать «Ура, наконец-то!» и броситься в пляс, но я похолодел и крепко сжал пальцами подлокотники.

– Ты меня… увольняешь?

– Конечно нет, золотце! Но тебе пора повидать мир. Он куда больше и интереснее старого бара в большом городе. Особенно когда есть с кем делиться впечатлениями.

Я был огорошен. Наверное так себя чувствует человек, не представляющий жизни без работы, когда его неожиданно и с почетом отправляют на пенсию. Все вопросы, которые представлялись мне важными, резко перестали интересовать. Стало как-то плевать на Уэйна и неведомого Гвидиона, на Крысолова и мою странную связь со всеми ними, – все это отошло на второй план, выцвело, вылиняло. Никуда я не хотел уезжать, меня устраивали и «старый бар», и опасная работа без выходных, да и все остальное тоже... Донни был в своем праве, и сама мысль после всего произошедшего просить о снисхождении, казалась мне кощунственной. Но между «понять» и «принять» обнаружилась пропасть, которую мне только предстояло преодолеть.

После этого разговора я до самого вечера бродил как в тумане. Потом в «Нору» пришел Пинки, снабдил всех целой россыпью защитных индейских талисманов, как-то незаметно вытянул из меня причину моего уныния и, прищурив блеснувшие золотом глаза, заключил:

– Время все расставит по своим местам, ковбой. Порой оказывается, что перемены к лучшему, порой – что ты волновался совсем не о том. У всего в мире своя песня, следуй за той, что отзывается внутри, – и не ошибешься.

Он был прав, наш мудрый шаман. Чертовски, неумолимо прав.

Спустя несколько дней я уже был в строю. Выполнял не слишком обременительные поручения, опрашивал маленький народец, стоял за стойкой по вечерам, хватался за любую работу, лишь бы не чувствовать себя ни у дел. А еще снова начал играть. Классика, любимые посетителями народные мотивчики, джаз, свинг – я не ограничивал себя ни в чем. Но все чаще срывался на новый блюз.

Если у всего в мире своя песня, то для «Серых лисиц» подошел бы именно он.

Я был увлечен им до крайности, мог часами доводить до совершенства отдельные места – и тут же безжалостно менять их на другие, более подходящие. Блюз стал моей болезнью – и лекарством. Моим голубым океаном, маленькой вечностью, – и песком, в который я прятал голову, подобно страусу.

Стоило закрыть глаза – и я слышал его, видел улицы города и серые тени, мягко скользящие по ним. Я понял, наконец, почему Сол когда-то сказал, что настоящий блюз может сыграть только тот, кто многое повидал в жизни, похоже я