Соната Любви и города - Анна Игоревна Рудианова Страница 11

к выходу. По ним я нашла приёмный покой. Вот радуга — по ней мы сейчас и бежим. В другую сторону уходят разноцветные пузыри и дорога из жёлтого кирпича. Мы проходим мимо детской площадки к стеклянным дверям, разъезжающимся перед нами и совсем не гармонирующим с эстетикой старого фонда.

В предбаннике натягиваем бахилы и поднимаемся на третий этаж.

— Скажите, что вы его мать, если врач зайдёт в палату. У вас минут пятнадцать. Незачем детям микробы носить, — слегка сварливо инструктирует медсестра.

— Спасибо! Как вас зовут?

— Ксения Григорьевна. Не волнуйтесь так, всякое в жизни бывает.

— А ко второму потом можно? — осторожно спрашиваю, прежде чем войти в палату.

— Конечно, нет. Он же в операционной.

— Ну, хотя бы с врачом поговорить! Что я сестре скажу?

— Ей позвонят.

— Но это ведь дети!

— Хорошо. Я вас подожду и отведу к Анатолию Климовичу. Если у него будет время, он расскажет, как мальчик. Руки сначала помойте, — одёргивает меня Ксения Григорьевна, показывая на соседнюю дверь.

Какой смысл быть ведьмой, если не можешь предотвратить несчастье со своими близкими?

Сашка лежит на койке. Спит. Я боюсь его будить, тихонечко глажу горячему лбу.

Чижик хмурится и тихо шепчет: «Мама».

— С ней всё хорошо. Она скоро приедет, — обещаю мальчику. А у самой слёзы на глаза наворачиваются. Танька без сознания. Когда придёт в себя, непонятно.

Карие глаза открываются, смотрят на меня с беспокойством.

— Тёть Люб, где я?..

7.1 Любовь

***

Чижик не отпускал меня больше часа. Я смогла уйти только после того как он заснул. Медсестра не обманула, она ждёт меня в коридоре. Спокойная, никуда не торопится, замерла, будто статуя.

Ну ещё бы, судя по её глазам, она давно умерла. Но кто-то поддерживает в призраке жизнь. И только зрачки, полные мёртвого тумана — фиолетово-голубых всполохов, — выдают в ней бессмертную душу.

Верховная рассказывала о подобных существах. Это духи Города, охраняющие Северную столицу.

Повезло мне повстречать одного из них. Очень повезло.

Мы переходим через двор в другой корпус. Опять под дождём.

Тут зелёные стены и белый пол, на котором отчётливо видны мокрые пятна от капель с моего зонта. И следы от обуви, которые оставляю только я.

— Операция ещё не закончилась. Посидите в коридоре, — кивает мне Ксения Григорьевна и уходит прямо в стену.

Я некоторое время смотрю на то место, где она пропала. Потом достаю сотовый и набираю Таню. Сестра не отвечает.

Меня разрывает на части. Хочется быть в трёх местах одновременно.

И я ещё не позвонила родителям, оттягивая этот разговор до тех пор, пока не выясню, что с Пашей.

Перед глазами стоит карта смерти в руках Анны, жуткая черепушка с улыбающимися зубами. Карта почти полностью чёрная, только белые кости контрастно выделяются на картинке.

Меня начинает колотить озноб. Прогулки под дождём не приводят к хорошим последствиям.

Я стряхиваю капли с сумки, с рукавов плаща, вытаскиваю салфетки и пытаюсь привести макияж в порядок.

Часы на стене оттикивают секунды так медленно, что за каждое движение стрелки я успеваю представить массу ужасающих вещей. От осложнения до летального исхода. И тут же себя одёргиваю. Мрачные мысли имеют свойство материализовываться.

Надо было остаться в палате у Саши.

Дверь напротив открывается.

Вышедшего мужчину подсвечивает яркий свет из коридора. Он хмурится и недовольно спрашивает:

— Что вы здесь делаете? Тут запрещено находиться! — Маска приглушает его голос.

— Рыжий Павел, как он? Вы его оперировали? — Я подлетаю к мужчине.

Тот хочет что-то сказать, но внезапно вздыхает. Тянет руку к моему лицу и стирает слезу с моей левой щеки.

Опешив, как будто в замедленной съёмке смотрю, как мужчина снимает маску с лица и улыбается.

8.Анатолий

Неужто мне так свезло? Впервые в жизни. Или это опять подстава Города?

Но об этом сейчас совершенно не хочется думать, когда напротив стоит моя крутобёдрая соседка собственной персоной и ревёт. А хочется прижать к себе и утешить, погладить по волосам и притянуть её ближе для поцелуя.

Она что-то спрашивает про операцию, и я, накинув хвост к носу, соображаю, что это её паренёк, которого я только что с того света вытаскивал. Неприятное осознание, что у моей (а в голове я уже решил, что она моя!) Конфеты есть ребёнок, царапает за грудиной. Где есть дети, всегда есть мужья. А это чревато битыми мордами, нервами и подпорченной кармой.

Несмотря на все мои умозаключения, руки сами тянутся к девушке. Она такая тёпленькая, мягонькая и пахнет вкусно, шоколадом и фруктами. Ну точно же Конфета. Прижав её к себе, сбрасываю возможного мужа со счетов и тихонько шепчу на ушко:

— Всё нормально с твоим пацаном. Боевой он у тебя. Жить будет, бегать, прыгать.

Она облегчённо выдыхает и утыкается в меня сильнее. Сейчас на меня обрушится водопад девичьих слёз, а так хочется благодарственного поцелуя и потискать её аппетитную попу. И я почти решаюсь, но тут из стены выплывает тётя Ксюша.

— Устал, Толенька? Смена выдалась напряжённая. У смерти детей-то выторговывать!

Девушка вздрагивает и быстро отстраняется, у обычных людей часто такая реакция на привидений. Даже не видя их, они чувствуют холод и озноб. Люба вытирает ладошкой слёзы, размазюкивает тушь по щекам. И бросается меня благодарить:

— Спасибо вам за Пашу. Спасибо огромное. Анатолий… — она вопросительно смотрит на меня огромными серыми глазищами.

— Да что ты, — откатываться обратно на вежливую ноту мне совсем не улыбается. — Мы с тобой уже так близко знакомы, что можно и без отчества.

Девушка запинается, вспыхивая щеками, и часто моргает.

— Тебя-то как зовут?

— Любовь Орлова.

— Отлично. Любаш, подожди-ка меня на улице. Возле главных ворот. Я быстро переоденусь, пару бумажек заполню и расскажу всё подробней, — пру танком, потому что искать её снова и ходить на поклон к сестре мне неохота.

Она кивает и, подхватив зонт и сумочку со стула, уходит к дверям.

Надо же, у детей такая смешная фамилия — Рыжий, а у неё Орлова. Видимо, разведена.

Тётя Ксюша неодобрительно качает головой ей вслед. Но одобрения от неё и не дождёшься. Святая хуже моей мамы