Снегурка и контракт на чудо - Аурелия Шедоу Страница 11

Я кивнула, не в силах вымолвить слова. От неожиданности и слабой, первой искры надежды в горле встал ком.

— Поняла. Спасибо.

Он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, и скрылся за своей занавеской.

Я сидела, глядя на пустую миску, на салфетку, теперь хранившуюся в книге учета, на Хому, который, кажется, даже распушил шерстку.

«Ну что ж, — прозвучал в голове его усталый, но уже с легкой, едва уловимой искоркой мыслительный голос. «Снежана и Хома, консультанты по нематериальным активам». Звучит как приговор. Но, черт возьми, по крайней мере, не скучно. Дай мне доесть эту лепешку. Похоже, сегодня нам понадобятся силы.»

Глава 8. Офис в шкафу

Три дня в комнате над трактиром пролетели как один длинный, нервный и пахнущий луковой похлёбкой день. Мы с Хомой занимались тем, что я называла «разработкой концепции», а он мысленно хрипел — «продумыванием способов самоубийства с максимальным дискомфортом».

Наша «консультация» существовала пока только на той самой салфетке, припрятанной гномом, да в моей голове, где она с каждым часом обрастала всё новыми и пугающими подробностями. Главный вопрос был простым и неразрешимым: где? Где принимать клиентов, которые, возможно, никогда не появятся?

Трактир не подходил. Гном, которого я к концу второго дня осмелилась называть Грумом (он не поправил), дал понять, что «клиентура» его заведению ни к чему.

«Мне нужны пьяницы, которые платят, а не плаксы, которые бартерят», — проскрипел он, вытирая ту же кружку в сотый раз.

Значит, нужно своё место. Пусть крошечное. Пусть на дне. Но своё.

Я отправилась на разведку в ближайшие переулки Туманов. Хома сидел у меня в капюшоне, надетом поверх костюма Снегурочки — отчасти для тепла, отчасти для маскировки. Костюм я уже не ненавидела. Он стал моей униформой, моей бронёй. Правда, дырявой и смешной.

Туманы оправдывали название. Воздух здесь был не просто влажным — он был сизым, плотным, как вата, пропитанная кислотой и тухлыми надеждами. Здания кренились друг к другу, будто сплетничая, а между ними зияли чёрные провалы дворов-колодцев. Здесь не было светящихся реклам. Здесь были выцарапанные на стенах руны и символы, которые, как объяснил Хома, означали примерно: «Не лезь», «Занято» и «Убью за пайку».

Именно в одном таком дворе-колодце я увидела дверь. Вернее, то, что от неё осталось. Дерево сгнило и провалилось внутрь, оставив тёмный прямоугольник, обрамлённый рыжими подтёками ржавчины от когда-то висевшей вывески. Оттуда пахло… ничем. Не плесенью, не мочой, не магией. Пустотой. Как из открытого холодильника, который долго был выключен.

Я протиснулась внутрь, ломая ногтями хрупкую гниль.

Это был не просто подвал. Это была каменная кладовая размером с лифт для трёх человек. Если они очень дружны. Сводчатый потолок был опалён снизу чёрными подпалинами, а вдоль стен тянулись пустые, пыльные полки, встроенные прямо в камень. В углу валялась груда разбитых стеклянных пузырьков, слегка фосфоресцирующих блёклым зелёным светом. Бывший склад зелий. Теперь — склад для отчаяния.

— Вот, — прошептала я, и эхо вернуло мне моё же слово, жалкое и глухое. — Офис.

Хома вылез из капюшона, сел на полку и осмотрелся. Его усы шевельнулись.

«Прекрасно. Уютно. Особенно радует перспектива задохнуться здесь, если дверь завалит. Или быть погребёнными заживо под обвалом оптимизма.»

— У нас нет выбора, — сказала я ему и самой себе, сгребая стекляшки ногой в кучу. Они звякали, как кости. — Это бесплатно. И это не чьё.

Следующие два дня мы потратили на расчистку. Вернее, я расчищала, а Хома сидел на самой верхней полке, как начальник цеха, и комментировал.

«Ты поднимаешь пыль, которой, возможно, сто лет. В ней могут быть споры магической стригущей лишайницы. Ты умрёшь лысой. И чешуйчатой.»

Но к вечеру второго дня в кладовке можно было стоять, не утыкаясь лбом в паутину. Я даже нашла в углу относительно целую деревянную табуретку с тремя ножками и полуистлевшую метлу. Наш капитал рос.

Именно в этот момент, когда я сидела на этой табуретке, пытаясь понять, как приладить к двери хоть какую-то заслонку, в проёме возникла знакомая коренастая фигура.

Грум стоял, заложив руки за пояс, и смотрел на наше «помещение». Его лицо, как всегда, было каменным, но в глазах я прочла что-то вроде профессионального презрения кровельщика, увидевшего дырявую крышу.

— Нашла, — констатировал он.

— Нашла, — кивнула я, стараясь звучать гордо, а не сломлено.

Он шагнул внутрь, едва уместившись. Обвёл взглядом полки, потолок, меня на табуретке, Хому на полке.

— Будете тут клиентов принимать? — в его голосе прозвучало неподдельное любопытство, как у хирурга, интересующегося, собирается ли пациент оперировать себя кухонным ножом.

— Да. Если они найдут дверь.

— Найдут, — мрачно пообещал Грум. — В Туманах всё, что дышит, быстро становится известно. Вопрос — кто найдёт первым. Клиент или… те, кому твоя самодеятельность не понравится.

У меня похолодело внутри. Я об этом не думала. Вернее, думала, но отгоняла страх, как назойливую муху.

— Что ты предлагаешь?

— Тебе нужна защита, — отрезал он. — Не магическая — толку от неё в этом квартале, как от сита в подлодке. Физическая. Устрашающая.

Я посмотрела на свои руки. На костюм Снегурочки. На хомяка.

— У меня нет денег на охрану, Грум.

— Кто-то говорил о бартере? — он хмыкнул. — У меня есть… старый должник. Не деньгами. Оборотень. Носил у меня когда-то бочки. Хороший носильщик. Потом полез в драку, пол-трактира перевернул. Долг отрабатывал, мылом пол мыл. Честный малый. Своеобразный.

Моё воображение немедленно нарисовало огромного, волосатого монстра с клыками, сосущего лапу и тоскующего по бочкам.

— И он… согласится?

— Заинтересуется, — поправил меня Грум. — Ты для него… пахнешь интересно.

Это прозвучало крайне тревожно.

Через час он вернулся. Не один. За ним, заполняя собой весь проём двери, стоял Он.

Я ожидала лохматого зверя в лохмотьях. Передо мной был… мужчина. Высокий, очень широкий в плечах, в поношенной, но крепкой кожаной куртке. Волосы тёмные, длинные, собранные у затылка. Черты лица — резкие, скуластые, нос с горбинкой. И глаза. Жёлто-зелёные, как у лесного кота. Он не рычал. Не скалился. Он просто стоял и дышал, и от этого дыхания, ровного и глубокого, казалось, содрогался воздух в нашей конуре.

Грум махнул рукой в мою сторону.

— Вольф, это она. Та самая. Со зверьком.

Вольф. Имя обрело плоть и немую, давящую мощь.

Он медленно вошёл внутрь, пригнув голову, чтобы не стукнуться об потолок. В