Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская Страница 40

Я не запомнила, что говорил Верховный жрец. Его слова звучали, как сквозь воду. Я была сосредоточена на другом – на собственном теле, которое казалось чужим, слишком напряженным. Я держала спину ровно, как учил отец. Подбородок – не слишком высоко, но и не низко. Нужно смотреть каждому жителю Уасета, стоящему под окном, прямо в глаза.

И когда они преклонили колени, когда эта масса из лиц, рук и голосов дрогнула и склонилась, я еле сдержалась, чтобы не выдохнуть от облегчения. Мир качнулся. Я – признанная народом царица. Это не сон?

Все было как в тумане. Впрочем, весь этот день отложился у меня в памяти, как в тумане. Вкус металла на языке. Ноги ватные. И все же – я здесь.

Кто-то легко ткнул меня в спину. Я вздрогнула. Повисло молчание – густое, как набегающая гроза. Все ждут. Ждут от меня слов. Как от отца когда-то. Как от любого правителя. Они хотят услышать голос своей новой владычицы.

Мысли метались, не складываясь в предложения. Почему я не подготовилась? Что я думала – что меня не признают? Или что проснусь? Что все это не всерьез?

«Это сон», – подумала я. И странным образом – именно эта мысль позволила рту открыться.

– Я родилась в Латтании, – начала я тихо, но голос постепенно набирал силу. – Но боги Масерии призвали меня, чтобы я восславила их землю. Теперь ваша земля – моя земля. Мой дом. Я обещаю, что сделаю все, чтобы он процветал.

Мой голос дрогнул, но не сломался.

– Царь Небтауи мертв, но я продолжу возвеличивать Масерию, как делал это он.

Толпа закричала. Я инстинктивно отшатнулась, сердце подпрыгнуло в груди. Но потом я поняла – они скандировали мое имя. Я неосознанно сфокусировала свой взгляд на улыбающейся женщине в толпе. Лицо ее светилось, как будто я принесла ей что-то важное – надежду на изменения.

Чья-то рука осторожно потянула меня за локоть. Я позволила увлечь себя обратно в залы дворца – ушла из яркого света обратно в тень.

– Ты молодец!

Кто это сказал? Хафра? Хенса? Я не успела понять. В следующий миг взгляд мой встретился с ваджем. На его лице читалось сдержанное удовлетворение.

– У вас много дел, царица, – сказал он. – Позвольте мне показать вам ваш тронный зал.

Меня задела сухая вежливость в его тоне. И легкая тень приказа. Он знал, что мне сейчас нужно его одобрение, одобрение всей армии. Но еще я знала: позволишь сейчас собой управлять – потом не вырвешься из этих оков.

– Что ж, Кеметимиб, – произнесла я, глядя прямо в его глаза, – дела подождут. Мне нужно поговорить с матерью.

Мой голос был спокоен. Холоден. Он не отвел взгляда и не кивнул, но я видела, что он осознал, с кем имеет дело. Я все поняла правильно. И пусть он был нужен мне, сейчас он не будет этим пользоваться.

Я повернулась к маме. Она расплылась в улыбке, почти детской. Я знала эту улыбку – она появлялась, когда отец хвалил меня гостям на обедах. Когда она по-настоящему гордилась тем, что была моей матерью.

Вдруг я почувствовала теплое дыхание у уха. И аромат зерна.

– Тебе правда нужно как можно скорее назначить нового визиря, либо утвердить старого, – прошептал Хафра. – Как минимум повлиять на выбор новой Супруги бога. Не говоря уже о…

Я повернулась и прищурилась. Он замолчал. На его лице отразилось понимание.

– Мой разговор с матерью никак не помешает процветанию Масерии, – ответила я спокойно. – Тем более мы вполне можем обсудить все по дороге. Вадж, проводите нас в тронный зал.

Что бы между нами ни было, Хафра тоже должен знать свое место.

Глава III

Верховный жрец ретировался, промямлив что-то о бальзамировании царской четы, будто никогда и не стоял рядом. Хенса и Хафра держались чуть поодаль, не вмешиваясь, но следя. Вадж Кеметимиб шел впереди, с таким важным видом, будто именно он позволил этой процессии состояться.

Мы свернули направо, в один из внутренних коридоров дворца – и я едва сдержалась, чтобы не замедлить шаг. Здесь все напоминало о величии прошедших эпох. Стены из гладко отполированного известняка были покрыты фресками со сценами подношений богам, шествий, триумфов царей. Кажется, в самой свежей из них я узнала Небтауи.

По обе стороны тянулись колонны с пальмовидными капителями, окрашенными в синий, зеленый и охристый. Иногда между ними мелькали тяжелые льняные занавеси, скрывающие проходы в другие залы, которые мне еще предстояло изучить.

Под ногами – плитка из дибского[16] камня. Где-то вдали струилась вода – здесь, в сердце дворца, было множество маленьких каналов, ароматизированных цветами лотоса и мирры. Время от времени нам попадались слуги: все склоняли головы, отводили взгляд.

Воздух был наполнен запахом ладана и смолы. Я чувствовала, как стены смотрят на нас: запоминают меня, как запомнили имена уже десятков правителей до меня.

Нам с матерью, по крайней мере, оставалось несколько мгновений относительного уединения. Пусть и под взглядами стен, слуг и шепчущихся теней.

Она наклонилась ко мне, почти касаясь щеки, и прошептала на латтанском:

– Suavissima filia[17], я так рада, что ты жива.

Меня словно ударила молния. Этот родной акцент… так давно никто не говорил со мной по-латтански.

– Я тоже, мам, – ответила я, улыбаясь и ощущая, как в груди одновременно греет и болит. – Обещаю, мы поговорим, как только я справлюсь с первыми делами. Нам нужно многое обсудить… – Я оглядела окружающих, как будто кто-то мог понять нас. – Наедине.

– Да, нам это очень надо, моя нежность, – прошептала она, мягко сжав мою руку. – У меня есть кое-что для тебя.

Она всегда умела заинтриговать. Конечно, если бы это было делом жизни и смерти – сказала бы сразу. Но сейчас она просто отложила это обещание в сторону, как сверток с тайной, которую мне придется развернуть позже.

Мы проходили мимо узких ниш со статуями – богиня Хатхор с лицом из золоченого дерева, бог Тот с ибисовой головой, державший в руке свиток. Их тени падали на пол. Немые свидетели всего происходящего.

Мне так хотелось спросить: что стало с Лоллианом? Что с мамой сделал отец? Как вообще она здесь оказалась? Но нет. Я – правитель. Сейчас не время быть дочерью. Сейчас – время быть царицей.

– Мама, – я понизила голос до шепота, – объясни мне, почему Верховный жрец так поступил? Почему признал меня?

Мама вздохнула – негромко, но тяжело. Она явно ждала этого вопроса.