Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская Страница 3

В этот раз по дороге домой я наткнулась на своего грамматика Онесикрата, который, завидев меня, прохаживающейся посреди бела дня по городу без сопровождения, начал было читать нотации. Но заприметив в моих руках «Начала» Катона и приятно удивившись, оценил мое рвение к знаниям и, лукаво подмигнув, посоветовал не возвращаться домой после захода солнца. Знал бы он, как я при лунном свете буду перепрыгивать со строчки на строчку и переживать за судьбу Алексимарха, который так страстно полюбил дочь гетеры.

Вдруг дверь отворилась. Я подпрыгнула от неожиданности и страха быть пойманной и, засуетившись, спрятала свиток под подушку. Мама тихо вошла в комнату и заперла дверь. Она всегда двигалась плавно, с той врожденной грацией, которой не обучишь. Волнистые темные волосы обрамляли ее утонченное лицо. Нос – прямой, будто вырезанный из мрамора рукой терпеливого ваятеля – придавал ее облику строгость, которую, в свою очередь, смягчали губы. Те самые губы, что касались моего лба перед сном, теперь сжались в тонкую, дрожащую линию. Зеленые глаза, обычно ясные и спокойные, расширились от тревоги. Я хотела спросить, зачем она пришла, но мама приложила указательный палец к губам, призывая к тишине. Только теперь я заметила, насколько она напряжена. В ее взгляде читался страх. Казалось, она хотела что-то сказать, но, открыв рот, никак не могла сформулировать мысль и, глубоко вдохнув, вновь сжала губы.

– Мама, что случилось? – спросила я. – Не томи!

Наконец, она вернула себе выдержку и, схватив меня за руку, потащила на балкон, выходящий во внутренний дворик.

– Дорогая, нам надо выбираться отсюда, и как можно скорее, – прошептала она, сжимая мою вспотевшую ладонь еще крепче.

Меня охватила паника, и я с головы до ног покрылась мурашками.

– Что происходит?!

Ответ не заставил себя ждать. Из коридора послышался чей-то крик и звон металла.

– Масерцы, – ответила императрица, плотно сжав губы.

Я посмотрела вниз – на фонтан с мраморной Венерой, мирно льющей воду из большой морской раковины, будто в этом позднем вечере не было место беспокойству. Она задумчиво улыбалась, как всегда, равнодушная к дворцовой суете. Виноградная лоза, цепляясь за еще теплый камень, тянулась по стене, плотно прилегая к ней, словно пыталась обнять. А подо мной – чуть меньше, чем в двух пертиках[6], – расстилалась ребристая брусчатка.

– Ты первая, – подтолкнула меня к мраморной балюстраде мама.

Я хотела было поспорить, но в дверь врезалось что-то очень тяжелое. Я последний раз испуганно взглянула на маму, чьи темно-каштановые волосы растрепались на ветру, и бесстрашно перекинула ногу через ограждение, хватаясь за хлипкие ветки многолетней лозы.

В комнате послышались мужские голоса и торопливый топот.

– Они со мной ничего не сделают, – бросила мама, последний раз встречаясь со мной взглядом. В ее глазах не было ни капли страха, только гнев. – Беги отсюда, как можно дальше и быстрее.

Не успела я сделать и пары движений, как лоза начала рваться, моя нога соскользнула со стены, и я сорвалась, упав на твердую землю. Слава богам и моим частым тренировкам в сферистериуме, я быстро сгруппировалась, ничего себе не сломав и округлив спину, перекатилась на бок через правое плечо и спряталась за раскидистым кустом роз. Сердце стучало в висках, а сбитое дыхание заглушало все окружающие звуки. Но мое падение не прошло бесследно: ноющая боль растеклась по рукам и ногам. Я прислушалась и, сосредоточившись на звуках сверху, наконец разобрала чью-то речь.

– Где твоя дочь? – прорычал мужчина на ломаном латтанском.

Мама молчала.

– Ты слышала его? – прозвучал второй голос. – Отвечай давай.

– Мои уши глухи, а глаза слепы, когда разум занят размышлениями, – медленно проговорила мама.

«Вот что-что, а тянуть время разговорами она умеет», – заметила я, поражаясь ее спокойствию.

Я, наконец, решилась встать и осторожно пройти вдоль стены, чтобы через кухню добраться до конюшни. Что предпринять дальше, я не знала, но делать было нечего – оставаться тут было глупо. Я молила богов, чтобы они оберегали мою мать, хотя бы потому что она так сильно в них верила.

Шаг за шагом я пробиралась к деревянной двери, царапаясь о колючие шипы кустарника, который, казалось, сам тянулся ко мне с непреодолимым желанием выколоть мне глаза. Пару раз я споткнулась о камни, едва не вскрикнув, но в ту же секунду, затаив дыхание, поднимала взгляд в сторону балкона и других темных окон, выходящих во двор. Кто-то мог наблюдать за мной. Или уже наблюдал.

– Во имя Януса, не торопите меня, масерцы. Все равно вашему желанию даже моя быстрота будет задержкой, – снова послышался мамин голос сверху.

Когда я закрывала за собой тяжелую дверь, она предательски заскрипела. Я зажмурилась, затаив дыхание, и замерла – казалось, этот звук разлетелся эхом по всем дворцовым коридорам. Но судя по всему, никто ничего не услышал. Я уже чуть было не начала шептать благодарности богам, как взгляд скользнул к узкой щели. От увиденного все внутри меня оборвалось.

Один из масерцев, не выдержав маминых разговоров, вскинул руку и ударил ее в висок – ребром ладони, в которой зажат был хопеш, изогнутое оружие с тяжелым лезвием. Удар был точным, выверенным, четким. Императрица Октавия пошатнулась и рухнула, не издав ни единого звука.

Второй мужчина уже нагнулся, чтобы перекинуть ее через плечо, как безжизненную тряпичную куклу. Я зажала рот ладонью, сдерживая крик, который рвался из самой груди. Глаза мгновенно наполнились слезами, но я не могла ни плакать, ни дышать. Назойливые мысли о моей бесполезности и никчемности кружили в голове, как весенние мухи.

Ты ничего не можешь сделать. Ты бесполезна. Бесполезна.

Один из воинов обвел взглядом двор. Я молниеносно спряталась за холодной каменной стеной, как будто он мог меня увидеть.

«Где, лявра их побери, все преторианцы, когда они так нужны? – только и смогла возмутиться я, стараясь мысленно найти хоть какую-то помощь. – В чем смысл охраны, если она исчезает сразу, как только появляется опасность?»

Мысли в голове закрутились с бешеной скоростью, когда на меня снизошло озарение. Оружейная. Место, куда мне всегда запрещали заходить.

А если имел место подкуп? Тогда идти туда – все равно что на публичную казнь.

Собрав всю волю в кулак, я все же побежала в сторону конюшни.

Я неслась по мозаичным полам родного дворца, под ногами мелькали сцены из мифов, выложенные из тессеры: Орфей, укрощающий диких зверей, Эней с Анхисом на плечах, Диана с луком в зарослях лавра. Мозаики были знакомы мне с детства, но сейчас казались чужими и пугающими. Высокие коринфские