Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 3

– И Жила тоже здесь!

Больше затем, чтоб спровадить Шкуру с глаз долой, я велел ему сообщить обо всем матери, а как только он умчался, вынул из тайника иглострел и сунул его за брючный пояс, под подол замасленной рубахи.

Действительно, Жила расхаживал по берегу, вдоль кромки воды, с хрустом топча башмаками пурпурные, розовые, белоснежные раковины изумительной красоты. Увидев меня, он насупился, и потому я велел ему принести из шлюпа подзорную трубу – ту, что получше. Хватило б ему духу, ослушался бы наверняка… С полминуты мерились мы взглядами, а после он отвернулся и двинулся прочь. Я думал, уйдет вовсе – прыгнет в коракл, переправится на Большую землю, да там и останется на недельку, а может, на месяц, и этого мне, сказать правду, хотелось куда сильнее, чем получить подзорную трубу.

Прибывшая лодка действительно оказалась большущей. Точно помню, я насчитал по меньшей мере дюжину парусов. Несла она пару кливеров, по три паруса на каждой из высоких мачт, да еще стаксели. Я до тех пор в жизни не видывал лодки такой величины, чтоб стаксели между мачтами помещались, и ошибиться никак не могу.

Тут на берег воротился Жила с подзорной трубой. Спросил я, не хочется ли ему взглянуть на гостей первым, однако он только глумливо осклабился. Опять! Опять я забыл, что добром с ним в последнее время не сладить, дырявая моя голова! Неизвестно еще, что он выкинул, стоило мне, приставив подзорную трубу к глазу, отвлечься от него…

Труба у меня была добрая, будто бы дорпской работы, а жители Дорпа и моряки хоть куда, и линзы шлифуют прекрасно. (Мы в Новом Вироне тоже считаем себя мореходами не из последних, но линзы у нас не шлифует никто.) В трубу я смог разглядеть лица собравшихся у планширя. Смотрели они все до единого в сторону бухты Хвоста, куда их лодка, по всему судя, и шла. Борта ее выше воды были выкрашены в белое, а ниже – в черное, это я помню тоже.

Здесь, на Синем, море если не синее до такой степени, что хоть полотно в нем крась, то серебристое – ничего общего с зеленью волн озера Лимна на родине. Разумеется, я-то и к серебру, и к синеве местного моря давным-давно привык и, видимо, вспомнил о них только потому, что Гаон изрядно далек от морских берегов, но сейчас мне, сидящему над рукописью за предоставленным гаонцами рабочим столом, украшенным великолепными инкрустациями, кажется, будто в тот миг, сквозь линзы подзорной трубы, море предстало передо мной подобно чему-то новому, непривычному, будто некое волшебство, привезенное огромной черной с белым лодкой, сделало для меня новым весь Синий. Я нисколько не удивлюсь, если так оно и случилось, ведь лодки – живые создания, сотворенные из железа и досок руками обычных людей, – волшебны сами по себе.

– Пираты небось, – вполголоса прорычал Жила.

Опустив трубу, я обнаружил, что он вынул из ножен длинный охотничий нож со стальной рукоятью и пробует пальцем остроту лезвия. Точить нож как следует Жила так и не выучился (в то время ему помогала с этим Крапива), однако делал вид, будто освоил сию науку до тонкостей, и я, прежде чем продолжить изучение лодки, невольно задумался: не пырнет ли он меня, не попробует ли присоединиться к приплывшим, если к нам вправду снова пожаловали пираты? Нет, подняв трубу к глазу, я разглядел среди стоящих у планширя женщину, а в одном из мужчин узнал старого патеру Ремору. Наверное, здесь следует подчеркнуть, что из приехавших я хорошо знал только его да Мозга.

Гостей, не считая матросов Кречета, взятых с собою, чтоб править лодкой, прибыло пятеро. Пожалуй, здесь нужно перечислить и описать всех пятерых – на случай, если Крапиве захочется показать все это еще кому-нибудь. Знаю, знаю, дорогая моя, ты справилась бы гораздо лучше, описала бы каждого куда остроумнее, изобретательнее – совсем как в те времена, когда мы писали «Книгу о Шелке», но… увы, я сим умением не обладал в той же степени никогда.

Вдобавок ты, несомненно, запомнила их всех куда лучше.

Кречет изрядно жирен, быстроглаз, благороден лицом; копна его темно-каштановых волос слегка тронута сединой. Лодка принадлежала ему, о чем он не преминул сообщить сразу же, как только сошел на берег, помнишь?

Струп – человек высокий, сутулый, с длинным, вечно унылым лицом, на слова скуп, пока не разгорячится всерьез. Конечно же, на Синий он прибыл в нашей посадочной шлюпке, как и Мозг с патерой Реморой.

А вот женщина, та прилетела позднее – наверное, с посадочной шлюпкой Кречета. Зовут ее Лиатрис, и у нее есть чувство юмора, как у тебя, что среди женщин встречается редко. Знаю, тебе она пришлась по сердцу, и мне тоже. В разговоре она упоминала о принадлежащих ей фермах, а значит, ферм у нее, вдобавок к торговой компании, как минимум две.

Мозг грузен, солиден, уже не так жирен, как дома, но облысел с тех пор куда сильнее, чем я. Когда мы с тобой были маленькими, он держал зеленную лавку и прилавок с овощами и фруктами на рынке и, кажется, до сих пор торгует, в основном фруктами да овощами. Ни разу в жизни не слышал, чтоб Мозг кого-то надул, а порой он даже способен на щедрость, однако хотел бы я взглянуть на того, кто сумеет его переторговать! После того как меня обокрали в Новом Вироне, из всех пятерых один только Мозг мне и помог.

Его Высокомудрие патера Ремора, первое лицо Виронской Веры, довольно высок ростом, но вовсе не мускулист, жидковатые седины отращивает до необычайной длины, а некогда, в Старом Вироне (как здесь у нас говорится), занимал пост коадъютора. Человек добрый, довольно мягкосердечный, он вовсе не так хитроумен, как полагает, нередко склонен к чрезмерной осторожности.

В нашем домишке столько народу, конечно же, не поместилось бы ни за что. Пришлось нам с Копытом и Шкурой на скорую руку соорудить на берегу стол из досок, уложенных поверх ящиков и кип бумаги. Жила выволок из дома все кресла, я принес с мельницы и низкие, и высокие рабочие табуреты, а ты накрыла стол полотном и выставила перед незваными гостями скудное угощение, нашедшееся в запасе. Вот так мы с тобой ухитрились принять всех пятерых (и даже матросов Кречета) более-менее достойно.

Мозг постучал по импровизированному столу, призывая всех к порядку. Наши сыновья с матросами, сидя на берегу, толкали друг дружку в