Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская Страница 28

Я, пока никто из них меня не заметил, юркнула в узенький переулок перед хранилищем, будто тень, и проскользнула на кухню. Помещение было невелико – гораздо меньше трапезной. Воздух внутри был тяжелым от запахов: горячего теста, сдобы, приправ и дыма. Глиняные стены оставались пустыми, без рельефов и росписей – только копоть, осевшая в верхних углах, и темные следы пальцев у дверного проема. В одном углу высилась печь: пузатая, жаркая, с открытым жерлом, из которого струился аромат сладкого хлеба. В другом – вход в погреб, куда уносили все скоропортящееся.

На полу на тростниковых циновках сидели женщины из хенеретет. Их белые платья сбивались в мягкие складки, лица были сосредоточены, движения – ловкие и четкие. Они общипывали птицу, бросая перья в большую корзину, в воздухе витал еле уловимый запах сырой плоти. Птицы были уже ощипаны наполовину, и на их розовато-серой коже сверкали красные капли.

– Наура? – послышался знакомый голос с мягким, звонким акцентом, в котором легко угадывались интонации Освейских островов.

Я обернулась и встретилась взглядом с Сифен. Думаю, легкое удивление пронеслось на моем лице, но я постаралась его не показывать. Мы не разговаривали с самого Распределения – с того самого дня, когда каждая выбрала свою дорогу, пусть и не совсем по доброй воле. С тех пор между нами повисла неловкая тишина. Я знала – Сифен близка с Ярет, а та не скрывала своего презрения к моему выбору. Мне казалось, что и сама Сифен смотрит на меня с той же настороженностью, выстроив между нами стену.

Но сейчас… Сейчас в ее взгляде была не злость. Может быть, легкая неуверенность. Может быть, даже что-то вроде радости. Или облегчения?

Я постаралась выглядеть невозмутимо, как будто не заметила этой перемены в наших отношениях, и натянула на лицо легкую, почти примирительную улыбку. Внутри, правда, все сжалось. Мне никогда не было до конца понятно, почему Сифен так отстранилась. Мы были похожи: две чужестранки, выдернутые с родной земли и воткнутые корнями в почву, которая чужда и враждебна нам. Обе пленницы, обе молоды, обе – без права на выбор. Но в отличие от меня, Сифен держалась только за Ярет, будто в ней была вся ее крепость. Или вся ее слабость.

– А ты что здесь делаешь? – спросила я, подходя ближе.

На лице Сифен промелькнула тень. Она бросила короткий взгляд на глиняную печь, откуда струился запах дыма и чего-то горелого.

– Тебя тоже направила сюда Супруга бога? – спросила она, выдыхая с недоумением, раздражением, и – чуть-чуть, совсем немного – страхом.

Я молча кивнула. Сифен быстро оглянулась по сторонам и, шагнув поближе ко мне, зашептала, так, что ее дыхание коснулось моего уха:

– Сатседжет заставляет меня бросать восковые статуэтки в печь. Она… из ваших. – Последние слова она произнесла с ноткой неприязни, имея в виду хенеретет.

Я непроизвольно нахмурилась. Было странно и неприятно, что Сифен говорит так, будто я уже не принадлежу себе, своему прошлому, нашей общей беде. Как будто меня по-настоящему забрали. Я промолчала, только поджала губы.

– Она будет возвращаться каждый час, читать молитвы… А мы – бросать этих человечков в огонь, – продолжила Сифен, и в голосе у нее звучала уже явная злость.

Она махнула рукой в сторону небольшой корзинки, стоявшей возле стены. Там действительно лежали фигурки – восковые, грубые, с человеческими очертаниями.

– И зачем все это? – спросила я.

Сифен сразу подхватила, будто только и ждала, пока я задам этот вопрос. Она достала одну из фигурок и вложила ее мне в ладонь – воск был твердый, но, если сжать руку, я могла сильно его помять.

– Прочитай, – сказала она, пристально наблюдая за мной.

На пузатом боку фигурки были выгравированы грубые иероглифы, кривые, как будто их выцарапали ногтями, а поверх – надпись красной краской. Я всмотрелась – и внутренне вздрогнула. Освейцы.

Не успела я даже выдохнуть, как Сифен сунула мне еще две фигурки. Латтанцы. Нибутяне. Мои пальцы задрожали.

Осознание пришло как удар под дых. Это не было просто символическим очищением или безобидным ритуалом. Это было колдовство против наших родных народов и врагов Масерии. Нас с Сифен вызвали не просто помогать – нас втягивали в уничтожение всего, что было нам дорого. Пусть даже в восковой, ритуальной форме.

– Ты представляешь? – прошептала Сифен, ее глаза сверкали ярче, чем огонь в печи. – Они вызвали нас с тобой помочь ритуальным способом ослабить их врагов – наших соотечественников!

Ее голос был как лезвие: тихий, но острый, полный обиды, ярости и… решимости. Это было не просто негодование – это был крик души, наконец вырвавшийся наружу. Я смотрела на нее, не узнавая: куда подевалась та тихая девочка, что вечно стояла за спиной Ярет? Передо мной стояла другая Сифен. Жгучая, раненая и сломленная.

– Не знаю, как ты, Наура, но я больше не могу это терпеть. Я думаю, сегодня надо бежать.

Я замерла. Мир будто слегка накренился, как лодка на волне. Глаза расширились, воздух в груди застыл. Сифен… хочет сбежать? Сифен? Живот сжался, как перед падением с высоты. Она стояла на обрыве и не видела, что ее ждет внизу. И если сейчас дать ей шагнуть – мы потеряем все. Я потеряю шанс. Мы обе погибнем.

Я резко схватила ее за запястье и, не давая опомниться, потащила на улицу. Снаружи, в тени между зернохранилищем и кухней, было пусто. Воздух понемногу накалялся, но внутри меня уже все горело. Я встала перед Сифен, прижала ладони к ее плечам.

– Сифен, послушай меня, – шептала я, стараясь говорить медленно, спокойно, хотя внутри бушевала паника. – Я тебя очень понимаю. Я тоже хочу бежать. Но не сейчас. Не сегодня. Не время.

Глаза Сифен метались по моему лицу, будто она пыталась найти на нем хоть тень согласия, хоть каплю поддержки. Но я не позволила себе дрогнуть. Ни одной эмоции, кроме уверенности. Она должна была увидеть во мне камень, на который можно опереться.

– Что значит «не время»? – воскликнула она чуть громче, чем следовало бы. – Подходящего времени может и не наступить! Разве ты не видишь? Они жгут нас. Они хотят, чтобы мы сожгли своих! Как будто мы уже не люди, а расплавившийся воск.

Ее лицо покраснело, многочисленные тоненькие косички в ее светлых волосах дергались, и в этом бешенстве