Светопад. Пепел бессмертного - Эд Крокер Страница 24

– Руфус, – киваю я. – Хорошо. Мы как раз приступаем к разработке стратегии.

– Я сэкономил вам время, отец, – громко отвечает он с ослепительной улыбкой. – Дело уже на мази.

Я пристально смотрю на него и жду, когда утихнет приступ паники. Глаза большие и распахнутые, как у матери; продолговатое, выразительное лицо всегда чисто выбрито; полные губы. Дамы обычно не могут на него наглядеться. В этом лице очень мало моего. Внешне на меня был похож его младший брат. Впрочем, только внешне.

– Руфус, – наконец выговариваю я, – о чем это ты?

– О списке, отец. Мои гвардейцы занимаются им прямо сейчас.

– Они не твои…

Я замолкаю, вспомнив, что мы не одни, и начинаю снова:

– Докладывай, что уже сделано.

Руфус указывает в окно на сад перед дворцом, и это мне совсем не нравится.

– Думаю, тебе стоит на это взглянуть, отец.

Я подхожу и смотрю на небо. Сегодня его хорошо освещает луна. Окна кабинета выходят на запад и юго-запад, так что весь город до самой Западной Пади и даже до Юго-Западной у меня как на ладони. Однако сегодня я вижу еще кое-что: сюда летит вся Первая гвардия. Они единственные, не считая эскадрильи городских стражей крови, кому позволено принимать дающую крылья волчью кровь не в экстренных случаях. И вот они, двадцать молодцев, в идеальном строю мастерски управляют жилистыми кожаными крыльями, подстраиваясь под воздушные потоки. В этом нет ничего необычного.

Необычно то, что в каждой руке у них зажат кто-то еще – на волчьей крови это дается легко. Я вижу изморов и – что еще хуже – по одежде, прическам и более здоровому цвету лиц узнаю нескольких мидвеев.

Пока я в немом ужасе наблюдаю эту картину, они берут влево и начинают один за другим пропадать из виду; я знаю, что приземлятся они на одном из балконов с южной стороны здания. Медленно они исчезают с неба, и несколько мгновений спустя мои худшие опасения подтверждаются: они возникают вновь и уже быстрее – без груза – возвращаются, чтобы набрать еще пленников. Я пытаюсь не представлять себе, как жителей Западной Пади без всяких объяснений выхватывают из домов.

Я оборачиваюсь. Каждая капля крови щелкохвоста работает на то, чтобы успокоить меня и спасти от зарождающегося апоплексического удара. Редгрейв буравит Руфуса бесстрастным взглядом, за которым может скрываться как радость, так и неудовольствие. Что именно – трудно сказать. На лице Сакса обычная благодушная улыбка, которая может обозначать все что угодно, любую дурную мысль.

– Прошу вас, – обращаюсь я к ним обоим, – выйдите. Сейчас же.

Оставшись наедине с сыном, я одним глотком осушаю бокал и стараюсь не поддаться соблазну плеснуть еще.

– Руфус, что, ради всего святого, ты себе позволяешь? Как можно так бесцеремонно хватать всех подряд? Особенно мидвеев.

– Но, отец, я уверен, в изморском поселке даже не заметят пропажу нескольких дурнокровок.

Меня коробит от его жаргона. Сам я таких слов не употребляю. Не потому, что мне есть дело до этих существ. Просто я знаю, кем был мой сын, и если их так называют, то и мой сын такой же… был таким же. И мне это неприятно.

– Руфус, их больше чем несколько. И не все они… Некоторые из них его друзья. И мидвеи. И выдающиеся деятели искусства из Западной Пади. Поэтому они становятся мятежниками. Слишком плохо обращаться с ними – все равно что ворошить гнездо белых полосатиков.

– И что с того? – Руфус передергивает плечами. – Попыток мятежа за сорок лет – по пальцам перечесть. Последний раз, сдается мне, восстали полсотни кровосолов, опившихся чуть зачарованной кабаньей крови. Бунтом столетия это едва ли назовешь. Нет, по сути, конечно, это был бунт столетия, но ты понимаешь, о чем я.

Руфус усмехается. Чтобы заставить его принимать что-то всерьез, необходимо мастерство, которого я так и не достиг. Мой погибший сын был слишком серьезный, а тот, что у меня остался, – чересчур легкомысленный. Такова семья.

– Руфус, ты не понимаешь, на чем держится этот город. Мы обязаны сохранять равновесие.

– Равновесие?

– Именно. Сейчас все не так, как в Светопаде: там мы управляли с помощью иллюзии свободы. В нынешнюю эпоху, после нашествия серых, в нашем маленьком городе нужно действовать иначе. Чтобы управлять, мы должны держать их в страхе; если нас за это слегка возненавидят – пусть. Это нормально. Если они будут нас бояться, то не посмеют нарушить порядок вещей. У них все равно не получится ненавидеть нас больше, чем они любят своих родственников, жизнь которых они поставят под угрозу, если попытаются силой добиться для себя лучшей доли. Но если они будут слишком сильно нас ненавидеть или бояться, то однажды решат, что риск того стоит… или совсем потеряют способность думать. Тогда ты поймешь, Руфус: над пятьюдесятью кровосолами можно и посмеяться, но пятьдесят тысяч изморов – это уже не смешно. Разозлить целый город – значит обречь нас на верную гибель, будь в нас хоть волчья кровь, хоть любая другая.

– Отец, – отвечает мой сын, легко пробегая ладонью по волосам, – если до этого дойдет, я сам лично изрублю их одной рукой, а вторую пусть привяжут мне за спиной. Прошлой ночью в комнате моего покойного брата я встретил горничную – твердости духа в ней больше, чем во всех изморах-мятежниках, вместе взятых.

– Я не стал бы с такой уверенностью утверждать, что это будет так просто. Для тебя борьба – это спорт, Руфус. Ни за что более серьезное тебе не приходилось бороться с самой войны. А у них на кону стоят жизни и души, и сражаться они будут яростнее, чем ты.

На это у Руфуса нет ответа, и он хмурится. В отличие от покойного брата, у него не всегда хватает сообразительности согласиться со мной, если даже он другого мнения. До меня вдруг доходит, что я никогда не смотрел с такой точки зрения на наши споры с младшим сыном. Я их ненавидел – по крайней мере, в те времена, когда мы с ним еще разговаривали. А теперь мне их не хватает.

– Значит, вы не одобряете моих усилий, отец?

– Почему же. Что сделано, то сделано. Я этого и хотел, но чтобы… это было не так откровенно. Сакс их допросит, и только затем – и лишь в том случае, если это будет оправданно, – ты получишь их в свое… распоряжение. Я достаточно ясно выразился?

– Как всегда, отец, – с угрюмым видом отвечает Руфус, разворачивается и уходит.

Вновь вызываю к себе Редгрейва.

– Кто