Дом вверх дном, или поместье с сюрпризом - Анна Светлова Страница 27

— Ты истекаешь кровью. Позволь помочь… — прошептал он.

Я протянула к нему израненные руки. Раны под его ладонью моментально затянулись.

Внезапно за окном раздался скрип подъезжающей телеги. Лошадиное ржанье разрезало тишину, и хриплый голос ударил по нервам:

— Любава-а-а! Я приехала за цветочком-м!

Глава 29

Лошадиное ржание прорезало лесную тишину, словно клинок, рассекающий туман, а следом и скрип телеги ворвался. Прильнула я к дверному косяку, чувствуя, как холодный пот заструился по позвоночнику. Лазорелист в моей руке трепетал, источая терпкий аромат полыни, смешанный с медвяной сладостью майского дня. Сосуд с росой Древнего Дуба оттягивал карман, точно свинцовый груз. Я втянула носом знакомый дух смолы и воска — запах Дома, который вдруг перебило вонью гниющей рыбы, плывущей от леса.

Буян метнулся вперёд, обдав меня ледяным дыханием, пахнущим озёрной тиной и подземными ключами. Он обхватил мою руку — от его прикосновение в висках заломило.

— Любава! — голос его звенел, как ветер, завывающий в печной трубе. — О чём она говорит?

Я стиснула зубы, глядя ему в глаза — два уголька, вырвавшихся из пылающей печи. Молчание моё говорило громче любых слов.

— С ведьмой связаться — себя живьём хоронить! — Буян встряхнул меня, будто куклу, словно пытался пробудить от морока.

Телега под окном пуще прежнего заскрипела.

— Я в свой мир вернуться хочу, и ничто меня не остановит! — решительным тоном заявила я, вырвалась и на крыльцо выбежала, где уже восседала Пелагея, подобно вороне, примостившейся на могильном кресте. От неё волнами плыл тошнотворный букет: болотная тина, перестоявшаяся брага и что-то металлическое, словно ржавые гвозди, застрявшие в плоти.

Её платье шуршало, будто было сшито из сушёных змеиных кож, а в глазах мерцало зловещее торжество.

— Что же ты натворила, глупая?! — донёсся до меня голос Буяна, но я лишь отмахнулась от него, как от надоедливой мухи.

— Справилась, голубушка, — старуха щёлкнула жёлтыми ногтями, и воздух вокруг наполнился удушающим ароматом горелых волос. — А теперь принеси мне цвет папоротника. Да смотри — до петухов сорви или сгинешь в болотном тумане вместе с духами нечистыми.

За спиной взвыл Буян. Стены избы затрещали, будто готовы были в прах обратиться.

— Это ложь. Папоротник цветёт лишь для тех, кто от собственной судьбы отречётся.

Пелагея расхохоталась, её смех звучал как треск сухих ветвей.

— Тебе не всё известно, Буян, — проговорила она, растягивая слова. — Любаве не нужно отказываться от судьбы. У неё есть роса Древнего Дуба. Пусть глотнёт её, и это позволит ей оставаться невидимой для лесных теней.

— Хорошо, — кивнула я. — Сделаю всё, что нужно.

— Иди, деточка. На рассвете я за вторым снадобьем для зелья прибуду, — сказала Пелагея, в телеге усаживаясь. Лес сомкнул свои объятия за её спиной, оставив меня в звенящей тишине. Вранко и Дарён замерли на крыльце.

— Эх, Любава… Слепая ты, как крот! — прокаркал ворон, усаживаясь на моё плечо. — Не видишь, кто тебе друг, а кто враг.

Буян возник передо мной внезапно — не призрак, но почти человек.

— Не ходи! — выдохнул он. — Я не смогу быть рядом, чтобы оберегать тебя. Дом не отпустит меня.

Лес замер, как зверь, готовый к прыжку. Воздух сгустился смрадом гниющих кореньев и горькой полынью, стелющейся по земле, словно дым погребальных костров. Вранко щёлкал клювом, будто отсчитывал последние мгновения перед бурей. Дарён же выгнул спину дугой — его шерсть встала дыбом.

— Мур-мяу! Глупость смердит пуще трясины, — пробормотал кот.

Буян шаг сделал. Его рука застыла в сантиметре от моей щеки. В глазах вспыхнула боль, будто прикосновение к живому обжигало призрачную плоть.

— Не ходи за цветком папоротника, — голос Буяна громом прокатился. — В руках Пелагеи он станет ключом не к возвращению, а к петле на твоей шее. Она сплетёт из твоих желаний силки.

Я сосуд с росой крепче сжала. Где-то в чаще заскрипели деревья, будто великаны точили костяные ножи.

Буян приблизился, дыхание его мою кожу опалило.

— Много лет я хранил этот дом, — он провёл рукой по воздуху, и стены за спиной заколыхались, на миг открыв другой облик: новый терем, резные ставни, двор, полный людей и живности. Голос его дрогнул. — Но лишь с твоим появлением эти стены... задышали, и я ожил.

— Не уговаривай! Меня сюда волею случая занесло. Хотела бы я снять с тебя проклятие, но не могу, и от этого в груди всё горит. Отпусти меня, если дорога тебе! — выдохнула и посмотрела на него.

Он кивнул и глаза отвёл.

— Отпущу, коли я тебе в тягость, — прошептал он.

Я сосуд к губам поднесла. Роса ударила в горло ледяным пламенем. Ноздри заполнил хвойный нектар с примесью горькой омелы. Мир содрогнулся, заиграв новыми ароматами: страх звериный отдавал анисом. Тени деревьев стали прозрачными, как дым, а под ногами засверкали серебряные нити, сплетённые из лунного света. Но за эту ясность пришлось платить: сердце забилось в три раза чаще, выталкивая в жилы не кровь, а колючий лёд.

— Любава, я не смогу быть рядом, но голос мой ты сможешь слышать, — проговорил Буян.

Я вошла в чащу. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, пахнущие сосновой живицей. Воздух густел, пропитываясь сладковатым гниением трухлявых пней и едким дымком горящей серы.

С каждым шагом я чувствовала, как лес становится всё гуще и мрачнее. Луна за тучами спряталась, и темнота вокруг сгущалась. Внезапно я услышала шорохи и треск веток — что-то двигалось в темноте. Я замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось в груди, будто хотело вырваться наружу.

— Это просто лесные духи, — бормотала я. — Они не могут мне навредить.

Ветви расступились, выпуская меня на поляну, ударившую смрадом — словно кто-то разворошил тысячелетний могильник, полный прокисшего мёда и разложившихся кореньев. Папоротник цвёл там, где земля была чёрной, как уголь — лепестки, как открытые раны, тычинки-змеи с каплями яда вместо нектара.

— Не духи это, — прошипел Дарён. — Нечисть болотная.

Из тени деревьев появилась женщина. Сердце сжалось от боли — передо мной стояла моя мать. Её руки потянулись ко мне:

— Любава, доченька… — голос матери принёс с собой обманчивый аромат ржаного хлеба из детства и ванильного мыла.

Сердце ёкнуло. Я шагнула вперёд, но тут же услышала Буяна.

— Это не твоя мать, Любава. Зло часто принимает облик тех, кого мы любим.

Женщина рассмеялась, её силуэт начал таять. Кожа лопнула, обнажая гниющую плоть. Ворон стремительно подлетел к ней, превращаясь в бушующий вихрь. Их схватка подняла ураган — земля стонала, деревья трещали, ломаясь под