Баба Зина и Каша для Инвестора - Алёна Орион Страница 14

— Это не честный обмен! Это издевательство!

— Для тебя — издевательство, — Зина пожала плечами. — Для него — урок. Он же не человек, инвестор. Он дух. У него своя логика. Ты ему плохо — он тебе плохо. Ты ему хорошо — он тебе хорошо. Зеркало, понимаешь? Чистое зеркало.

— Но я выполнил договор! Сварил кашу!

— Формально, — отрезала Зина. — А он тебе формально помог. Вот и всё.

Игнат кивнул:

— Духи они такие. Не обманешь. Чувствуют, ить, когда от сердца, а когда для галочки.

Андрей молчал. Переваривал.

— Так что мне делать? — спросил он наконец тихо.

Зина задумалась. Потёрла переносицу. Посмотрела на Игната. Тот кивнул ей — мол, говори.

— Слушай, инвестор, — начала она медленно, подбирая слова. — Ты ж умный вроде. Бизнесом занимаешься, деньги считаешь. Вот представь: ты пришёл к партнёру. Заключаешь с ним сделку. А сам думаешь: «Ща я его кину. Халтурно сделаю, но чтоб формально всё правильно было». Как думаешь, он поймёт?

— Поймёт, — признал Андрей.

— И что сделает?

— Кинет меня в ответ.

— Вот, — Зина хлопнула ладонью по столу. — То же самое. Ты с Шнырем договор заключил. Но схалтурил. Он и ответил тем же. Бизнес, инвестор. Чистый бизнес.

Андрей сидел, переваривая. Логика была... железной.

— Но он же домовой! — попытался возразить он. — Мифическое существо! Как можно...

— А какая разница? — перебила Зина. — Человек он, дух, кот — без разницы. Если с кем-то договариваешься, надо уважать. Иначе получишь то, что получил.

Игнат кивнул, наливая себе ещё чаю:

— Вот у меня корова Дашка. Кормлю её хорошо, сено отборное даю, разговариваю с ней. Она мне молоко даёт — жирное, вкусное. А сосед Васька свою корову впроголодь держит, огрызками кормит. Так она ему молоко даёт — водой водой, ить скиснет на третий день. Всё то же самое.

— Только Шнырь умнее коровы, — добавила Зина. — И злопамятнее.

Андрей потёр лицо руками.

— Ладно. Допустим. Завтра сварю ему кашу. Нормальную. С душой. А дальше что? Я всё равно хочу делать ремонт. Мне нужно менять доски, стены, окна. А он всё возвращает на место!

— Потому что ты ломаешь, — сказала Зина просто. — Ты же не спрашиваешь.

— Спрашиваю у кого? У доски?

— У дома, — Зина посмотрела ему в глаза. — Дом для Шныря — это не коробка. Это тело. Живое. Ты туда врываешься с ломом — он защищается. А если спросишь: «Шнырь, эту доску выбросить или ещё пожить может?» — он ответит.

Андрей молчал.

— И ещё одно, — добавила Зина. — Ты гвозди его собрал?

— Какие гвозди?

— Старые. Которые выдернул. Выбросил?

— Ну... да. В мешок ссыпал. Вынести хотел.

Зина качнула головой:

— Вот зря. Для него каждый гвоздь — память. Кто-то вбивал. Дед Петрович, бабка Марфа, сын их Ванька. Для тебя — мусор. Для него — люди. Понял?

Андрей медленно кивнул.

— Собери их в коробку. Аккуратно. Поставь на печку. И скажи: «Это твоё. Храни». Он оценит.

Игнат допил чай, встал:

— Ну всё. Я спать. Утром рано вставать. Тебе, инвестор, где спать? На печи места есть. Или на лавке.

— Я... — Андрей посмотрел в окно, на темноту, — я пойду к себе. В избу.

— Точно? — Зина подняла бровь. — Не боишься?

— Боюсь, — признался он. — Но... надо. Это же мой дом. Формально.

Зина усмехнулась:

— Ну смотри. Только завтра кашу нормальную свари. С маслом. С душой. И извинись.

— Перед домовым извиниться?

— Перед домовым. Вслух. Да, будешь как идиот выглядеть. Но он услышит.

Андрей встал. Взял свой рюкзак.

— Спасибо, — сказал он. — За борщ. За совет. За... за всё.

Зина кивнула:

— Иди. И помни: он не враг. Он сосед. Старый, вредный, но сосед. Научитесь жить вместе.

Андрей вышел.

За его спиной, уже когда дверь закрылась, Игнат спросил тихо:

— Зин, а ты ему так и не скажешь? Зачем продала?

Зина допила чай. Поставила кружку.

— Нет. Пусть сам учится. Сам понимает. Иначе не поймёт.

— А вдруг не поймёт?

Зина усмехнулась:

— Поймёт. Он умный. Просто тупой пока. Но это лечится.

Игнат хмыкнул. Потушил лампу.

В темноте избы было слышно только тиканье старых ходиков да тихий храп Игната на печи.

А Зина сидела у окна и смотрела на избу напротив — на радужный косяк, который светился в темноте, как маяк для заблудших.

И улыбалась.

Глава 6. Гвозди и договор

Андрей проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал его в щёку.

Не больно. Не страшно. Просто... методично.

Тык. Тык. Тык.

Он открыл глаза.

Прямо над его лицом, на расстоянии сантиметров пяти, висел Тимофей Котофеич. Вниз головой. С потолочной балки. Лапа вытянута, коготь выпущен — именно им кот его и тыкал.

Они встретились взглядами.

Кот не моргал. Смотрел с выражением глубокого философского вопроса: «Ты живой или уже нет?»

— Чего тебе? — прохрипел Андрей, отворачиваясь.

Тимофей Котофеич не отстал. Спрыгнул на грудь — тяжело, килограммов на восемь, не меньше. Уселся поудобнее, вдавив Андрея в лавку. Посмотрел в глаза.

И изрёк голосом Армена Джигарханяна, медленно, с укоризной:

— Утро начинается не с кофе...

Пауза. Андрей ждал продолжения.

Кот наклонился ближе. Его усы щекотали лицо.

—...А с того, что ты, падла, должен Шнырю.

С этими словами он спрыгнул, неспешно прошёлся к печке, хвост трубой, и скрылся за ней.

Андрей лежал на лавке и смотрел в потолок.

Да. Именно так начинается нормальное утро в деревне Задрыщенск.

Он встал. Спина затекла — лавка была твёрдой, как бетон. Шея хрустнула. Во рту — вкус старого носка и отчаяния.

Но сегодня он проснулся не с ужасом. А с... планом.

Вчера вечером, сидя у Зины на кухне, он всё понял. Наконец-то. Шнырь — это не враг. Шнырь — это... партнёр. Вредный, старый, капризный, но партнёр.

А с партнёрами что делают?

Договариваются.

Официально.

Андрей подошёл к углу, где валялся мешок. Мешок был набит старыми гвоздями — теми самыми, которые он выдергивал из досок, планируя выбросить.

Сейчас, глядя на этот мешок, он испытывал странное чувство вины.

Для меня — мусор. Для него — память.

Зина вчера сказала: «Собери. Верни. Он оценит.»

Андрей присел на корточки, развязал мешок. Высыпал гвозди на пол.

Гвозди были разные. Старые, ржавые, кривые. Каждый со своей историей. Один — длинный, толстый, с квадратной шляпкой, явно кованый. Другой — тонкий, согнутый, будто его вытаскивали с мясом. Третий — почти целый, только шляпка стёрта.

Он