Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута Страница 6

А Яр краснел.

И становилось вдруг неловко, и эта неловкость заставляла их убегать, прихватив с собой чистые бинты. Их следовало или на машину погрузить, если предназначались они для других точек, или отнести к палаткам, пройтись, узнавая, не надо ли где.

У палаток уже пахло иначе. Кровью. Гноем. Болезнью и немытым человеческим телом. Здесь носились чумазые дети, затевая то ли игры, то ли драки, разнимать которые приходилось гвардейцам, как и успокаивать визгливых баб или возмущённых, порою нетрезвых, мужиков. Хотя бывало, что и наоборот.

Люди толпились.

Пёрли.

И ругались. Орали друг на друга, выплёскивая накопившиеся злобу и страх, и на нас, норовя толкнуть, поставить подножку или обматерить. И приходилось стискивать зубы, раз за разом успокаивая собственное раздражение, готовое выплеснуться в ответ.

Люди не были заражены тьмой иного мира. Но им и собственной хватало.

Там, в палатках, царил ад.

Я бывал в разных больницах, в той нашей жизни, и не только в больницах, потому что не всегда можно было в больничку. Порой приходилось обходиться родным подвалом, но… не важно, главное, что даже в подвале было прилично.

Чисто.

А тут вот… ту кровь.

И грязь.

И гной. Вёдра и тазы. Бледные целители. По двое или трое, порой совсем мальчишки, явно из числа студентов. Стоны. Охи и ахи.

Мат.

— Не крутись, — усталый голос осаживает пухлую женщину, которой надо сидеть ровно, но она не может. Ей и удивительно, и страшно, и она норовит разглядеть всё, только раз за разом взгляд возвращается к столу, на котором разложен инструмент. — Нарыв надо вскрыть, рану вычистить, я мазь оставлю…

Я тоже стараюсь не смотреть, не на инструмент, он не пугает, в отличие от старой раны, что обнаруживается под ворохом бинтов. Их разматывает парнишка, над губой которого в золотистых усиках блестят капли пота. И губа эта подрагивает, но губы застыли в улыбке. А старший над командой смотрит за действиями и кивает, мол, правильно.

— Ой, мамочки… мамочки… — женщина вздрагивает от каждого прикосновения и принимается причитать баском.

Рука её выглядит отвратно. Распухшая посиневшая, покрытая лохмотьями желтой кожи.

— Как ты дошла-то до такого? — старший перехватывает эту руку за запястьем, не позволяя женщине одёрнуть.

— Так это… котелок опрокинула, а там вон кипело. Ошпарило… я ж сразу, как надо, мочой полила.

— Чем? — возглас парня полон удивления.

— Так… первейшее средство! Не думайте, я не глупая. У меня девка малая, ей пятый годок. Чистая. Нацыбанила мне, я и поливала.

Я молча поставил корзину с чистыми бинтами и подхватил другую, которая уже ждала выхода.

— А там-то ещё припарки…

И вышел.

Не знаю, что будет с этой женщиной. И с остальными. И со всеми людьми, которых здесь куда больше, чем целителей. Твою… я как-то сам слабо представлял себе масштабы проблемы.

Я и сейчас, подозреваю, вижу лишь малую часть. Но теперь вижу не только я. И это хорошо. Я не настолько наивен, чтобы полагать, будто смогу переписать судьбу мира в одни руки.

Корзины тащили в прачечную, которую тоже устроили на заднем дворе.

Плоские длинные камни, раскалённые докрасна. Они гудели, приняв в себя огненную силу, и отдавали её огромным котлам, где кипело едкое варево. Вонь от него расползалась по сторонам, пар оседал на коже и, сдобренный мылом или что там туда сыпали, покрывал эту кожу тяжёлой едкой плёнкой. И уже через несколько мгновений глаза начинало жечь, а шкура отзывалась зудом.

Как выдерживали те, кто в прачечной работал, не знаю. Но крепкие женщины ловко скакали от котла к котлу, поддевая перекипевшее крюками, чтобы перекинуть в следующий котёл.

И в ещё один.

И так, раз за разом. Содержимое одних после сливалось в бочки, а котлы наполнялись чистою водой. И возвращались на камни, чтобы принять дозу жидкого мыла и грязных же бинтов. И всё это двигалось, шевелилось, жило.

К вечеру я готов был сдохнуть.

Странно, ни одна тренировка не выматывала настолько. А главное, что и внутри тогда ощущалась гулкая вязкая пустота, смешанная с недоумением. Как получилось так… так, как получилось?

А ещё ночью людей не становилось меньше.

И всё это не останавливалось.

И пусть девчонок увезли — мы смотрели, как их провожают дамы-наставницы к ожидающим автомобилям — но на смену пришли те самые дамы, решившие задержаться, и другие, и разные.

— Княгиня Рокосова, — указал Орлов на женщину в чёрном строгом наряде. — Вдова. И сыновья у неё погибли на границе… вот, помогает приютам. Берет воспитанниц.

И свита княгини состояла из них, из женщин разного возраста и, как понимаю по одежде, разного положения.

— А там вот, видишь? Свидерская. Купчиха. Миллионщица. С дочерьми. А тех вот — не знаю, — он указал на бледных женщин, что держались в стороне с опаской, пока княгиня Рокосова сама не подошла к ним, не задала вопрос. — Разные люди приходят. Когда как… и кто как.

Кто и как…

— И мы приходим? Завтра?

— По желанию.

Значит, приходим.

— Так-то не все, — Демидов вытер мокрые руки о влажные же штаны. Мы успели и вспотеть, и остыть, и не по разу. И в итоге пропитались этой дикой смесью запахов, что жила вокруг. Но кого это беспокоило? — Некоторые, сколь знаю, отбыли… хотя этот, из вашего класса… как его…

— Потоцкий?

— Точно! Потоцкий! — Орлов подпрыгнул, но вяло. Даже его запас энергии был не бесконечен. — Вот… он и не один…

— С кузенами, — усталый Серега сел рядом и вытянул ноги. — И ещё с другой роднёй. Но не тут. Их семья совместно с купечеством поставили точку там, рядом со Смоленским кладбищем.

Серега тоже выглядел бледно, но куда живее Елизара. Тот просто молчал. Глаза его запали, руки подрагивали, и он убрал их в подмышки. А потом закрыл глаза и просто начал заваливаться на бок. Демидов, благо, успел подхватить.

— Опять, — сказал он и покачал головой. — А я говорил, что не надо ему сегодня ехать.

— Он хотел, — сказал Серега. — И завтра поедет. Говорит, что это хорошая практика, и вообще у него дар, а дар надо использовать…

Демидов поднял Елизара на