Обитель лжи и секретов - Мария Щедрина Страница 26

Мои размышления прервал стук в дверь. Стучали, видимо, просто из остатков вежливости, потому что в следующую же секунду дверь распахнулась. Все тот же кудрявый парень вошел и приветливо улыбнулся мне, но я заметил, что его зеленые глаза серьезны и задумчивы.

Без лишних вопросов и вступлений он подошел и начал изучать экраны. Может, мне и удалось пробежаться по больнице после превращения в волка, но это не отменяло того, что я человек с ножевыми ранениями. Я мог только лежать в кровати с капельницей с обезболивающим и подключенным к пульсоксиметру, показатели которого, очевидно, надо проверять с определенной периодичностью, чем сейчас молодой врач и занимался.

– Ну что, Айболит, я буду жить? Или уже можно выдумывать себе отчество и дату рождения для могильного камушка? – не выдержав, развязно спросил я.

К счастью или, может быть, к сожалению, язык у меня без костей, и долго находиться в обществе другого человека молча я не могу.

– Не торопись, – сосредоточенным голосом отозвался врач, который уже успел зафиксировать показатели приборов и теперь, без тени смущения откинув одеяло, занялся осмотром ран на моей груди и животе.

Судя по тому, как парня перекосило и как он прикусил губу, вид ножевых ранений явно не доставлял ему удовольствия.

– Как говорят у нас в больнице, если у тебя есть силы на шутки, то и на выживание найдутся.

– Прекрасная логика, – насмешливо откликнулся я.

Больше тут ничего не ответишь, поэтому на какое-то время я замолк.

Не скажу, что мне самому приятно было рассматривать уродливые, оставленные ножом раны, да еще и перетянутые темными хирургическими нитями. Ладно еще увидеть зашитый шрам на герое фильма, но на себе… нет уж. Поэтому я просто отвел взгляд.

Мои глаза скользнули по блокноту, который я положил прямо к себе на постель и который наполовину закрыло отброшенное одеяло, – ничего интересного, в общем-то.

Затем я перевел взгляд дальше к прикроватной тумбочке – бежевой, приятно пахнущей ДСП, но, к сожалению, абсолютно пустой. Как мне сказали, с собой у меня не было вещей, даже телефона. А принести их, или гостинцы, или какие-нибудь цветы – что там обычно приносят больным – было некому, потому что никто не знал, кто мои родные и друзья и где их искать.

Далее находилось окно, сейчас закрытое такими же светлыми, как мебель и стены, жалюзи. Уже наступил вечер, и в щелях между тонкими полосками пластика нельзя было разглядеть ничего, кроме темноты. Я вдруг подумал, что, если бы души людей можно было разглядывать с той же легкостью, что и окна, в моей тоже увидели бы лишь что-то очень и очень темное.

Дальше – такая же тумбочка. Только, в отличие от моей, вся забитая самыми разными вещами. Верх завален бутылочками и блистерами с таблетками – очевидно, лекарствами, из маленького ящичка, единственного незакрытого, выглядывал целлофановый пакет. Дверца слегка приоткрывалась оттого, что тоже скрывала немало вещей.

И снова в голове возникло непроизвольное сравнение: люди тоже бывают пустыми внутри, а бывают настолько переполненными, что кажется, их распирает от потока мыслей, слов и чувств. Наверное, я немного философ. Вот и еще один признак, отличающий меня от толпы других людей. Пожалуй, его тоже следует записать в блокнот.

За второй тумбочкой стояла кровать, и ее вид удивил меня. Во-первых, она была пуста. Я плохо помню момент, когда превратился в волка, но вроде бы тогда там лежал какой-то пожилой мужчина. Наверное, ему нездоровилось, раз он лежал, а не убегал от меня. Куда же он тогда исчез? Во-вторых, белоснежная постель была аккуратно заправлена, а подушка стояла тем особым треугольником, каким всегда стоит только в больницах и детских учреждениях вроде садов и летних лагерей. Слишком все было чистенько для постели, которую покинули ради похода в туалет или на процедуры. Да и процедуры вряд ли могут длиться несколько часов – а именно столько я пролежал здесь в полном одиночестве. Просто раньше как-то не обращал внимания на отсутствие второго пациента. Или не думал о нем. Зато сейчас подумал, и теперь нашлась тема для разговора с врачом!

– Кстати, а что с моим соседом? – полюбопытствовал я, снова взглянув на парня. – Просто постель так застелена… Да и нет его долго. Его выписали?

Кудрявый незнакомец отвлекся от обработки моих ран и как-то странно посмотрел на меня из-под густых широких бровей. Тяжело. Даже печально. И, самое главное, молча.

– Что-то вроде того, – наконец бросил он, уже перестав давить на меня своим взглядом и снова переключаясь на раны.

Я вздохнул. Больше от парня, наверное, я ничего не добьюсь, а жаль. Похоже, с тем мужчиной случилось что-то не очень хорошее, и мне было интересно, что именно.

В палате снова повисло молчание. Не могу сказать, что неловкое, но меня оно раздражало. К тому же процесс обработки ран был не самым приятным. Благодаря обезболивающему я не чувствовал ран, даже самых глубоких, но все равно было щекотно и как-то некомфортно, поэтому мне хотелось отвлечься разговором.

Надо сказать, что сам врач к моим ранам не притрагивался. Вата с йодом, бинты – в общем, все, что нужно, – двигались сами под внимательным взглядом и движениями пальцев парня. Я бы не поверил своим глазам, если бы сам не превратился в волка утром. После случившегося мне оставалось только предположить, что этот врач – колдун. Понятное дело, что еще через какое-то время во мне снова проснулось любопытство.

– Тут все такие, да? – спросил я, с интересом ожидая реакции врача.

У того на лице появилось такое выражение, какое бывает, когда человека уже достали и вообще то, что он делает, нужно завершить побыстрее, потому что у него есть дела поважнее.

– Какие «такие»?

«Мрачные и молчаливые», – пронеслось у меня в голове, но я решил, что этого лучше не говорить, и озвучил более приемлемый вариант пояснения:

– Не-люди. Ты же колдун, да? И ты, и та девушка…

Мои мысли вдруг перескочили на несколько часов назад, на тот момент, когда меня нашла девчонка. Она, кстати, тоже была очень уж серьезной и уставшей. А еще взволнованной. Интересно, из-за того, что я превратился, или причина в другом?

Услышав про «ту девушку», парень взглянул на меня с недоумением. Он не понял, о ком я говорю. Тогда я попытался вспомнить имя,