Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов Страница 58

Именно в такие моменты Спасский был готов застрелить атамана. Но не мог. Он понимал: убить Арушукова — значит подписать себе смертный приговор. Люди не простят убийства человека, который некогда собрал их в общину и дал им пусть жестокий, но порядок.

Григорий тоже это понимал. Поэтому Григорий с ещё большим рвением спаивал атамана, надеясь, что однажды, когда Геннадий Васильевич потеряет свои силы, именно он займёт его место. Он знал, что Спасский его ненавидит, и каждый раз с лёгким вызовом смотрел ему прямо в глаза, ухмыляясь так, словно уже одержал победу.

Григорий заметил Константина первым. Узкая, змеиная ухмылка скользнула по его лицу, когда он поднял свой бокал. В его голосе звучала издёвка, смешанная с фальшивым радушием:

— Ты смотри, Гена, какие люди пожаловали! Сам майор явился собственной персоной. Очевидно, вернулся из поездки по окрестностям и привёз нам благие вести. Не так ли, Костя?

Охранники и их начальник, мрачный, как грозовая туча, Фёдор Ковыль, синхронно повернули головы в сторону Спасского. Теперь никто уже не стоял у трона атамана на карауле, как в прежние времена. Охранники просто сидели рядом, коротая время в бесцельном ожидании: кто-то азартно шлёпал картами по столу, кто-то лениво перебирал кости домино, кто-то ворковал с сидящей у него на коленях женщиной, а кое-кто и вовсе пил, не стесняясь.

Ковыль медленно отсалютовал Константину грязным гранёным стаканом, наполненным мутноватым самогоном. Если его и коробило происходящее, он не подавал виду. Он служил атаману — исправно, преданно, без эмоций.

— О-о-о! — протянул Геннадий Васильевич, его лицо расплылось в сальной, усталой улыбке. Он тоже поднял стакан, приветствуя вошедшего. — Как сам, Кость? Что нового принёс? Что интересного?

— Да-да! — подхватил Григорий, ухмыляясь ещё шире. В его голосе скользнуло что-то липкое, змеистое, что вызывало у бывшего майора неконтролируемую злость. Константин сжал зубы, удерживая себя от желания схватить самозванца за рясу и вышвырнуть из комнаты. — Просвети нас, Кость! Дай исчерпы… исчерпущ… э-э-э… исчер-пы-ваю-щую! Во! Информацию!

— Ты пьян, отец. Как и все тут, — отозвался Спасский ледяным голосом.

Григорий картинно развёл руками, изображая святую невинность. Ковыль покачал головой, посылая явный сигнал: «Не надо, не нарывайся, не то не вовремя споткнёшься». Но Спасскому было уже всё равно. Произвол и неуважение, которые он увидел в поездке, не могли ждать. Он шагнул вперёд, чуть поклонился атаману и заговорил:

— Геннадий Васильевич. Это больше нельзя терпеть. Кочевые банды охотников совсем распоясались. Они не проявляют никакого уважения к нефтяникам!

— Что ты предлагаешь? — пробормотал Арушуков, едва фокусируя взгляд.

— Наказать, как минимум. Как максимум — уничтожить пару отрядов, чтобы другим неповадно было. И пора обложить их данью. Мы отдаём им бензин и горючку за мясо и шкуры, но зверьё вокруг общее! Непорядок! Пусть сами отлавливают его, а нам платят за право это делать.

Арушуков задумчиво кивнул. Глаза его остекленели, но в затуманенном сознании, видимо, мелькнул проблеск понимания.

— Хорошая мысль… — пробормотал он. Пауза затянулась. Потом лениво добавил: — До весны подождёт.

— До весны? — Спасский чуть не задохнулся от возмущения. — Какой весны, дорогой Гена? Ты понимаешь, что эти варвары уже в курсе, что «Приют» пал? Я не знаю, откуда им это известно, но они уже готовятся к следующему шагу! У нас нет времени!

— Что ты предлагаешь? — Арушуков повторил свой вопрос с таким безразличием, что стало ясно — он не вникает. Говорит просто по привычке, словно читает текст, написанный кем-то другим.

— Во-первых, немедленно, лучше уже завтра, организовать атаку на «Приют», пока не окрепли выжившие дети и пока варвары не стянули свои силы к монастырю. Если мы упустим момент — потеряем его навсегда.

— Не проедем, — лениво бросил Григорий. Спасский метнул в него ненавидящий взгляд.

— Ты только что с улицы, Костя, видел, какие сугробы? Наши машины, особенно бензовоз, не пройдут по снегу даже с цепями на колёсах. Только людей уморим, расчищая дорогу. Отложим до весны…

— Да! — поддакнул атаман, поднимая стакан с мутным яблочным пойлом. Его уже заметно развезло. — До весны!

— Нельзя до весны! — зло рявкнул Константин, и начальник охраны встрепенулся, торопливо покачав головой и подавая знаки: «Не ори, не доводи». Но Спасскому было всё равно.

— Мы всё потеряем! Орден окажется на краю пропасти! Разрозненные банды варваров сметут нас, как сухую траву огонь! Как вы не понимаете? Геннадий Васильевич?

Атаман посмотрел на него мутными глазами и молча выпил. Вскоре он уже спал. Голова его безвольно откинулась назад, рот приоткрылся, а по покрытому серебристой щетиной подбородку медленно стекала тонкая ниточка слюны.

— Слышь, майор? — Григорий бросил быстрый взгляд на дремлющего Арушукова, и, казалось, весь хмель мгновенно слетел с него. Может быть, он и вправду знал какой-то секрет мгновенного отрезвления? Удивительно. — Когда атаман говорит «до весны», значит, до весны! А орать тут… э-э… не надо!

— Слышь, Гриша! — почти прорычал Спасский, сжав кулаки. В его взгляде вспыхнула неподдельная ненависть — та, что жгла его изнутри с самого первого дня знакомства с этим человеком, но которую он не мог позволить себе показать. Этот человек угробит всех. — Проснётся — дай ему понять, что надо делать!

— Он без тебя знает, что делать! — с ленивой усмешкой протянул Григорий, демонстративно потянувшись. — Операция по захвату «Приюта» откладывается.