Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов Страница 57

Коридор вывел его в просторное помещение, известное в Ордене как зал собраний. Здесь стояли длинные грубо сколоченные столы, расставленные в хаотичном порядке, и несколько десятков разномастных стульев, часть из которых давно потеряла спинки. В дальнем конце комнаты возвышался «трон» — ржавый, сваренный из железных листов стул, облепленный прогнившими подушками.

На этом импровизированном троне восседал сам атаман — седовласый старик, известный здесь как Геннадий Васильевич Арушуков. Ему было уже шестьдесят восемь, но возраст не ослабил его хватку. В прежние времена он руководил этой станцией, а когда пришла война, сумел сплотить вокруг себя людей. Сначала тех, кто оказался на вокзале в Судный день, а затем — тех, кто добрался сюда в последующие годы, выживая в пятилетней ядерной зиме.

Ярославль тогда стал одним из немногих мест, где ещё можно было найти запасы нефтепродуктов. В те холодные годы нефть и газ оказались ценнее золота. Они давали тепло, свет и защиту от зверья. И Арушуков, не колеблясь, взял под свой контроль всю эту топливную артерию.

Он быстро установил власть. Сперва — расправившись с бандой бывших заключённых, которые пытались взять станцию под свой контроль. Потом — подавив женский бунт, когда несколько десятков отчаявшихся женщин вознамерились любой ценой добраться до Москвы. И шаг за шагом, капля за каплей, он выстроил Орден нефтяников — суровый, жестокий, но живучий. Здесь мужчины защищали топливо, а женщины… Женщины были просто их обслуживающим персоналом.

Спасский не раз пытался образумить старика. Предупреждал: такая система в итоге приведёт Орден к гибели. Без новых поколений, без детей — не будет будущего. А здесь детям не было места. Если рождался младенец, его сразу же забирали и увозили в неизвестном направлении. Женщины молчали, потому что знали: прятать — значит подписать себе приговор.

Но всякий раз, когда Константин поднимал этот вопрос, атаман только отмахивался:

— У нас есть мальчики из «Приюта забытых душ».

Вот только «Приют» больше не принадлежал Ордену. Кто-то захватил его, и теперь старик оттягивал момент его возвращения, откладывая операцию до весны. Глупость! К тому моменту захватчики успеют укрепиться, превратят его в неприступную крепость. Атаковать сейчас было куда проще. Но Арушуков не слушал.

И причина этого сидела рядом с ним.

Небольшой, неказистый мужичонка в обтрёпанной рясе скромно пристроился на табурете возле трона. Отец Григорий.

Константин не знал, когда и откуда он взялся, но был уверен: этот поп ведёт в городе подрывную деятельность. Он не только спаивал старика, но и набивал ему голову нелепыми догмами какой-то выдуманной религии. И теперь из-за него Орден медленно, но верно катился в пропасть.

Кого теперь только в священники не берут… Кажется, достаточно просто придумать о Боге свою историю — чем нелепее, тем лучше. В конце концов, людям нужны хоть какие-то объяснения, хоть слабая надежда. И если официальная церковь исчезла в огне Катастрофы, её место заняли самозванцы, которые заполняли пустоту удобными баснями.

Как понял Спасский, Григорий прибыл в Ярославль из Вологды или близлежащих мест четыре года назад, на два года раньше самого Константина. С тех пор этот, казалось бы, безобидный человек начал вести подрывную деятельность, постепенно внедряя свои сомнительные идеи в мысли старого атамана.

Было бы полбеды, если бы Григорий действительно исповедовал православие, которым прикрывался. Однако он никогда не был священником или представителем церкви. Возможно, он даже никогда не видел Библии. Зато на его руках красовались перстневые наколки, характерные для бывших заключённых.

Будь воля Спасского, он бы без сожаления выгнал этого человека за ворота, лишив его еды и одежды, и сказал бы: «Святой дух тебя накормит, батюшка!» Но атаман уже находился слишком далеко за гранью здравого смысла, чтобы прислушиваться к таким вещам. Однажды Константин осторожно намекнул на аферизм Григория, но в ответ услышал лишь ленивое:

— Костя, ты скитался восемнадцать лет… Наверное, сможешь ещё немного поскитаться, если не заткнёшься.

И так — на любые замечания Спасского. Например, когда он говорил, что превращение женщин в бесправных шлюх с последующим избавлением от их детей — это путь к вымиранию, Григорий только хмурил брови и восклицал:

— Батюшка-атаман! Господь наш категорически против женщин греховного поведения. А их дети — это свидетельство их греха! Они — погибель! Страшный Суд зачтёт каждого младенца, рождённого в пороке, так что лучше передать их в чужие руки, чтобы чужие души приняли этот грех на себя.

На это Спасский всегда пытался возразить, что без детей Орден просто исчезнет. Но каждый такой разговор заканчивался одинаково: Арушуков принимался хмуриться, наливал очередную кружку самогона и отмахивался. Константин знал, чей это самогон.

Секрет изготовления зелья внёс в Орден (кто бы мог подумать!) сам отец Григорий. Где-то в тёмных закоулках вокзала он устроил свою глухую, тайную самогонную. Там, среди заплесневелых стен, на раскалённых спиралях булькало зловещее варево, которое, казалось, разъедало волю атамана с каждым глотком.

Когда Спасский саркастически заметил, что пьянство — тоже грех, Григорий даже не моргнул.

— Только Господь наш батюшка определяет, что есть грех, а что — нет. А я — указующий перст его! Если я говорю, что яблочный самогон — это не грех, а Божье лекарство от радиации, значит, так сказал Он!

Константин тогда фыркнул, но прежде, чем он успел открыть рот, вмешался сам атаман:

— Ну, право, Кость! Дай отцу Григорию свою работу работать, а? Делай свою, и всё будет в шоколаде…

Именно тогда Спасский и заткнулся. Но запомнил этот разговор.

Теперь, при каждом удобном случае, он в присутствии подчинённых напоминал атаману, как и с кем на самом деле верят в