"Зарубежная фантастика -2024-11. Книги 1-19 - Дэвид Фридман Джерролд Страница 305

— Все это очень страшно, таких страшных вещей я еще не слышал, — сказал я. И сказал абсолютно искренне. Все, что мог придумать я, не было страшнее того, что пришлось пережить этим детям. Но я лишь слегка царапнул самую поверхность. Дальше этого предела они меня просто не допускали. — Хорошо, — сказал я. — Теперь я хочу, чтобы вы знали: бояться — нормально. Иногда действительно происходят вещи, которые пугают. Ничего ужасного в том, чтобы их пугаться, нет. Но иногда мы носим в себе страх еще очень долго после того, как страшные вещи уже исчезли. И знаете что? Мы забываем закричать. А это необходимо. Когда я дам знак, но не раньше, мы все закричим и зашумим, как будто нам страшно, как будто мы перепуганы до смерти, договорились? Все готовы? У всех есть что-нибудь страшное, о чем можно думать? Отлично, тогда закройте глаза, если хотите, и испускайте все испуганные звуки, какие можете.

Низкий стон, всхлипы, плач на высокой ноте, визг, крики, хныканье.

Целая симфония. Какофония. Хор мучительных криков.

Изливающиеся эмоции были невероятно черными и неистовыми, они кипели и бурлили, как вулкан. Страх становился все более и более мучительным, словно забивали ледяной кол в позвоночник, в сердце и в основание черепа, и он выходил наружу со стонами, криками, вздохами, визгами…

Они становились все громче и громче, и мне начало казаться, что мы сходим с ума…

А потом, очень быстро, рев ослаб, поколебался, на какой-то миг собрался с новыми силами, а затем — пресытился, захлебнулся, истратил себя, истощился — и пошел на убыль. Первыми замерли визги и крики, а потом, словно испугавшись сами себя, стали затихать и рыдания, лишь то там, то здесь в круге слышалось тихое всхлипыванье.

Я обвел всех взглядом. Дети выглядели ошеломленными, оцепеневшими, испуганными, измученными.

И в то же время — более живыми, чем когда-либо. Словно рассылалась стена бесчувственности, за которой они прятались.

— Я не хочу больше играть в эту игру, — заявила Холли. — Она неинтересная.

— Мы почти закончили, — успокоил я ее. — И обещаю тебе, что последняя часть будет намного интереснее.

Дети очень нервничали. Следовало поспешить.

— Хорошо, слушайте. Мы почти добрались до конца. Осталась только одна вещь. Я хочу, чтобы вы опять закрыли глаза и снова притворились. Только на этот раз притворитесь, что вы — самая страшная вещь в мире, что все боятся вас, все чудовища, и плохие люди, и те, что прячутся в темноте, — все вас боятся! Закройте глаза и представьте, что они улепетывают от вас во все лопатки, только для этого вы должны испугать их, хорошо? Готовы? Пусть все будут большими, сильными и страшными и пугают всех плохих чудовищ в мире. Ну, давайте!

Этот звук был самым громким — и самым радостным, Бетховен позавидовал бы такому вдохновенному хору. Он был нестройный, и прекрасный, и отвратительно громкий, и я любил каждый звенящий децибел его вызова.

— Злитесь на чудовищ! — кричал я. — Скажите им, что вы о них думаете. Велите им убираться ко всем чертям! Скажите им, пусть подавятся сами собой!

Пожалуй, я и сам немного увлекся, но дети не возражали. Они смеялись, и кричали, и ликовали, и вскоре уже прыгали — растворяясь в смехе, и в счастливых слезах, и в объятиях, и в поцелуях, и в глупо-грустных улыбках, и все было прекрасно, и какой-то миг они почти что выглядели нормальными детьми.

Они выглядели даже счастливыми.

Мы обнимались, и смеялись, и кончили тем, что попрыгали в бассейн и устроили самое грандиозное морское сражение в мире, и это была самая счастливая летняя ночь в моей жизни — и в их тоже.

Я ухмылялся, как шизофреник, от удовольствия. Это сработало. Я справился!

Мальчик с приветом по имени Джим

Синим красил попы пупсам надувным.

В ванну он лез ежечасно,

И любил мальчонка ужасно,

Чтоб голубенький плавал с ним.

38 КАПЛЯ АДА

Талия — самая ужасная вещь, о которой надо помнить.

Соломон Краткий.

Разумеется, Бетти-Джон устроила мне головомойку.

— Ради всего святого, ты хоть подумал, что делаешь? — спрашивала она. — Кимми Ковырялку до сих пор мучают ночные кошмары. Симона все время плачет. Алли и Дейви боятся спать одни. И поверь мне, тебе не захочется узнать, что натворил Джим Полей!

Половину детей ты превратил в Плаксу Вилли, а остальные стали такими непоседливыми, что Берди подумывает посадить всю группу на успокоительное. Разве ты не видишь, что творится? Те, кто не ударяется в слезы, каждые две минуты, переживают такой приступ слабоумия, что это наверняка психопатическая реакция; они постоянно хихикают, как будто вокруг сплошной цирк Они носятся повсюду, как спятившие горгульи, корчат рожи и пытаются напугать друг друга до усрачки — включая тех, кто стал настолько пуглив, что им опять впору вернуться к пеленкам. Господи, Джим! Так-то ты отплатил за все добро? Я здесь сражаюсь за твои чертовы заборы, а ты там затеваешь с детьми игры, задевающие их психику. Большинство из них так охрипли, что не могут говорить, у шестерых воспалилось горло, а трех пришлось положить на обследование в психиатрическое отделение.

Я выслушал все молча.

Собственно, ничего больше и не требовалось. Это было еще одним, чему Джейсон учил меня, учил всех нас. Когда человек передает тебе информацию, ты не должен ничего с ней делать. Просто выслушай и убедись, что воспринял ее. «Ответь на вопросы, убедись, что понял собеседника; это и есть основа настоящего общения. И больше не делай ничего. Все остальное к общению не относится».

Таким образом, я позволил Бетти-Джон высказать все, что она хотела, будучи в душе уверенным, что меня это никак не касается. Это была ее проблема, а не моя. Я слушал, сочувствовал ее негодованию, но как личный выпад это не воспринимал, потому что — в моих ушах звучал голос Джейсона — она злилась не на мой поступок, а на свой страх. Я лишь спровоцировал его проявление. Поэтому сейчас моя задача состояла в том, чтобы не препятствовать ей излить злобу и освободиться от нее.

Если начать спорить, Би-Джей останется озлобленной. Если попытаться оправдать свои действия, ей придется доказывать самой себе, что она права, а я нет. Она будет вынуждена наказать меня. Вот почему я не должен ничего делать — только слушать. Когда злость выйдет, ей уже нечего