"Зарубежная фантастика -2024-11. Книги 1-19 - Дэвид Фридман Джерролд Страница 304

Через некоторое время плач стих, и Маленькая Айви стала обходить комнату, вытирая глаза и носы. Мы все переглядывались; у детей был такой серьезный вид, что мне пришлось улыбнуться.

— Ничего, что вы грустите, — успокоил я их. — При утратах всегда так бывает, а их никто не может избежать. Поэтому, когда печаль прошла, можно снова улыбнуться. Внимание! Все обнимаются со всеми, — распорядился я. — Не останавливайтесь, пока крепко-накрепко не переобнимаете всех в этой комнате.

Дети любили игры с обниманием, и уже спустя несколько минут все снова смеялись. А потом они набросились на меня, образовав большую кучу-малу, и все мы повалились на пол. Алек и я оказались в самом низу.

Через минуту мы продолжили игру.

Следующим был испуг.

Я попросил всех вернуться на свои места.

— Когда я был маленьким мальчиком, — начал я, — мы часто ходили по ночам в лес и рассказывали друг другу самые страшные истории, чтобы проверить, как мы можем напугать самих себя. Кто из вас знает страшную историю? — Я обвел взглядом комнату. Никто не поднял руку. — О, тогда слушайте! Я расскажу вам сказку об эльфах и пингвине.

Маленькая Айви притворно застонала.

— Нет, не надо! — закричала она в ужасе. — Все, угодно, только не это. Пусть кто-нибудь другой расскажет свою историю.

— Я знаю одну, — послышался тоненький голос принадлежащий маленькой девочке, которую мы звали Хрусталочкой — такой она казалась нежной и хрупкой.

— Ты расскажешь ее нам? Она колебалась.

— Ладно, потом, когда будешь готова, — ослабил нажим. — Маленькая Айви, а ты знаешь какую-нибудь страшную историю?

Та с готовностью кивнула.

— Однажды я видела… жирного… фиолетового… красного…

Она развела руки примерно на четверть метра и посмотрела мне прямо в глаза с проказливым выражением — Айви! — начал было я…

— … бегемота! — закончила она, широко разведя руки и засмеявшись.

— Это нестрашно, — сказал Томми. — Кроме того никаких бегемотов больше нет. Вот если бы ты увидела огромную жирную и мохнатую, с фиолетовым и красным мехом гусеницу, тогда было бы страшно.

— А ты видел?

Он быстро кивнул. Очень серьезно.

— Страшно было?

Томми кивнул даже еще быстрее, словно не желал признать это.

Я обвел взглядом комнату и, понизив голос, спросил: — Кто еще видел больших мохнатых фиолетово-красных гусениц?

Лишь немногие подняли руки. Возможно, некоторые лгали или выдумывали, но это ничего не значило.

— Ладно, — сказал я, крепко обхватив Алека. — Давайте закричим так, будто мы испугались больших жирных мохнатых красных гусениц. Подождите! Сейчас крик не обязательно должен быть громким, но такой ужасный, будто вы испугались на самом деле.

Раздался звук, от которого мурашки побежали по коже: полсотни детей стонали, визжали, выли и плакали. Даже притворные стенания, плач и крики звучали ужасно.

Я уже начал сомневаться в плодотворности своей идеи. Но, начав, необходимо было пройти весь путь до конца. Не мог же я остановить их посередине страха. Испытание должно завершиться.

— Отлично. У кого еще есть страшная история?

— Я испугалась темноты, — сказала Холли, ее тонкий голосок прозвучал совсем рядом. Я потянулся и похлопал ее по руке, удивляясь ее присутствию. Я считал, что она сидит рядом с Маленькой Айви.

— Кто еще боится темноты? — спросил я. Поднялись почти все руки. Моя тоже. Алек зашевелился у меня на коленях и поднял единственную лапу медведя.

— Темнота — хорошая страшилка. Давайте послушаем, как мы боимся темноты.

На этот раз звуки были другие, но не менее жуткие. Маленькая Айви перестала улыбаться. Она не понимала, куда я клоню.

— А я не боюсь темноты, — сказал Дейви Холмс.

Он и Крис Хинчли сидели бок о бок. Крис был немного бледен и крепко держался за руку Дейви.

— Угу, — подтвердил Крис. — Страшно только тех, кто прячется в темноте.

— Больших волосатых людей с длинными черными волосами и колючими бородами, — подхватил Дейви. — Это они прячутся. Я их не люблю. Боюсь, что, когда вырасту, я стану похожим на них.

— Там низенькие круглые жирные человечки с красными лицами, — сказал Крис. — Я не люблю маленьких круглых человечков, которые говорят неприятные веши.

— Большие — это женщины, которые кричат на тебя, — откликнулся Тоби-Джой. — Я их боюсь.

— А я боюсь, что моя мама не вернется, — вступила маленькая пухленькая девочка, которую мы звали Пони.

— А я боюсь, что моя вернется, — сказала Хрусталочка. — Я боюсь маму.

Неожиданно наступила тишина. Страх принял иные размеры, и от этого детям стало явно не по себе. Как будто почувствовав, что такого объяснения недостаточно, Хрусталочка добавила: — А моя мама хотела сделать мне больно. У нее был большой нож, но я убежала и спряталась от нее.

— Моя мама заперла меня в темном шкафу, — предложила Холли свой вариант. По сравнению с Хрусталочкиным он выглядел жалким, но для Холли это было самое страшное. — Моя мамочка ударила меня и заперла в темноте.

На Хрусталочку это не произвело впечатления.

— Моя мать обещала меня изуродовать, если поймает меня. Она сказала, что мне бесполезно прятаться. Би-Джей говорит, что спрячет меня от нее, но я-то знаю, что мать не успокоится, пока не найдет меня, она всегда находит все, что ищет.

Такая возможность заставила некоторых детей нервно оглянуться. Черт, я и сам хотел того же, но подавил это желание. Моя догадка оказалась правильной: эти дети — просто виртуозы по запугиванию самих себя. Проклятье! Они пугали и меня.

Тогда заговорила Ким по прозвищу Кимми Ковырялка. Я заметил, что она крепко прижимает к себе руку Ника.

— Я боюсь чужих, — призналась она. — Особенно чужих детей. Особенно Ричарда.

Я ничего не понял. Кто такой Ричард? Здесь, в Семье, никаких Ричардов не было. Тем не менее Маленькая Айви за ее спиной что-то отчаянно застрочила в своем блокноте. На ее лице читалось мрачное удовлетворение. Многое сейчас всплывало на поверхность. И многое должно было последовать за этим.

— Фостер, — тихо произнес Томми. — Я не хочу возвращаться к Фостеру. Он затаскивал меня в постель и делал мне больно. Я кричал, и он кричал и обещал, что больше не будет этого делать. Но делал.

Алек не шевелился, но я ощутил, как он напрягся и внимательно слушает. Я опустил на него глаза. Он прижимал к себе медведя — маленькая копия меня самого. Неужели он снова уходит в себя? Я почувствовал, как сильно сжимаю его, и ослабил руки. Может, он тоже отпустит своего медведя? Интересно, не придавливаем ли мы его все скопом? Может быть, ему необходимо свободное пространство, чтобы шагнуть навстречу нам? Я не знал. Что, если мы ошибаемся? Я