Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б. Страница 8

— Запомнил походку — чуть прихрамывает, и тонкие, почти женские руки, сжимающие рукава шинели. Он был офицером, Иван Ильич. Но не дезертиром. Так выглядят наблюдатели.

— Полагаешь, кто-то из свиты Аракчеева?

— А может, и самого государя. Вынюхивает что-то. Подслушивает под окном Михаила Илларионовича. Вы правы: точно так, как когда-то подслушивал под палаткой Говорухин.

— Тогда, под Очаковым?

— И под Измаилом.

— Что ж, братец мой. Будем держать ухо востро. Нашему генералу пока не говори.

— Уже сказал.

— Хм-м… А вот это, друг мой, напрасно. Скоро прибудет император, и Кутузова негоже отвлекать по пустякам.

— А если это не пустяк?

— Потому и будем с тобой начеку. Я велю своему адъютанту тоже присматриваться к подозрительным людям. Офицер, говоришь? Только без знаков различия? Хорошо. Посмотрим, что можно будет сделать.

И ушел на доклад к генералу.

Весь день мы пробивались сквозь тяжелую, рваную местность. По обе стороны дороги колебались осенние леса, уже почти голые. Где-то позади, на брошенной переправе, срывались мосты, заряженные минами. Это был первый случай, когда моя инициатива по установке подрывных гильз с часовым механизмом была применена на практике. Кутузов, взглянув на схему, одобрительно хмыкнул:

— Поиграем с Наполеоном в гляделки. Пусть угадает, когда полетит следующий мост.

Это была еще необъявленная война на упреждение. Мы выигрывали время, а Наполеон пространство.

В лагере, уже вечером, под мокрым брезентом, я чинил ослабевшую скобу на передвижной платформе. И вдруг снова чей-то взгляд. Обернулся — никого. Только темень и дым костров. А утром тревожные вести. Арьергард под Шенграбеном столкнулся с французами. Мы успели, но едва не потеряли четверть всех полков. Французы напирали как волна: яростно, не из мести, а как нечто необратимое. Кутузов смотрит на карту, слушает донесения, долго молчит, а потом кивает:

— Уходим дальше. Готовьте все к маршу. А тебя, Григорий, попрошу остаться: есть одно поручение.

Забавно. В памяти сразу всплыло, как в фильме «Семнадцать мгновений весны» Мюллер останавливает такими словами советского агента: «Штирлиц! А вас я попрошу остаться…»

— Вот что, поручик мой милый, — щурил здоровый глаз командующий. — В следующий раз, как что-то придумаешь из своего технического арсенала, прежде всего мне на одобрение. А то до меня доходят слухи, что таких соглядатаев, какого ты уже видел, появилось у нас преизрядно. Кто, откуда в моих войсках — один господь батюшка знает. И негоже, чтобы твои способности были замечены лазутчиками. Помилуй бог, пусть хоть самого Аракчеева. Заберут тебя у меня, что тогда делать прикажешь? — похлопал шутливо по плечу.

Всю ночь лил дождь, и под утро, когда мы поднимались на телегах от ручья к покосившейся мельнице, дорогу заволокло мутным туманом. Слышались только скрип осей, сдавленное ворчание обозных и равномерный плеск воды по брезентам. Люди шли в молочном облаке, как будто вполголоса обсуждали собственное исчезновение. Позади, в овраге, кое-где еще гремели выстрелы — арьергард отрывался от французов. Поднявшись на бугор, я вышел вперед, осмотреть переправу. Стоя под холстом мокрого плаща, вдруг увидел его — четко, на противоположной стороне низины. Он стоял между двумя телегами, притворяясь, что помогает канонирам с упряжью. Удалось мельком разглядеть, что лицо под серой фуражкой обыкновенное, но слишком сухое, слишком чистое. Глаза не смотрят ни на кого из рядом стоящих.

— Только на нас смотрит, — раздался сзади голос. — На тех, кто стоит с картой. — Возникший ниоткуда Иван Ильич подмигнул. — За ним уже наблюдает мой адъютант. А ты пореже попадайся этому типу на глаза. Будь рядом с начальником, — кивнул в сторону Кутузова.

Тот как раз отдавал распоряжения на переправу. И тут я заметил: незнакомец держит в руке не поводья, а что-то вроде офицерского планшета моего времени. Выхватил его из-под полы, сделал быстрый набросок чего-то, и тут же сунул внутрь.

Иван Ильич шагнул в его сторону, но тот быстро исчез. Не убегая, не отступая в деревья, а именно исчезая, как вода в траве. Мгновение — и его нет. Даже следов не осталось.

Иван Ильич спустился к артиллеристам. Те отдали честь:

— Чего желаете, ваше превосходительство?

— Голубчики, кто был у вас сейчас, в сером? Помогал упряжь распутывать?

— В сером?.. — один из них сморщился. — Да никого вроде не было. Мы вдвоем с Пашкой тут, третий сзади пошел…

Иван Ильич ничего не ответил, всматриваясь в следы. Отступил назад, примеряясь к шагу незнакомца. Там его отпечатки терялись в осенней пожелтевшей траве.

Позже, уже в ставке, я все же рассказал Кутузову. Он слушал с табакеркой в руке.

— У нас слишком много людей при штабе, Гриша. И слишком мало друзей. Если начнем высматривать шпионов, на карты не хватит времени. Но ты продолжай наблюдать. Возможно, это для нас полезней, чем кажется.

— Думаете, он от французов?

— Нет, — хмыкнул Михаил Илларионович. — У французов нет времени на такие тонкости. Это либо кто-то из венских, либо наш. Что, право слово, даже неприятнее. Свои следят за своими. Помилуй бог, чувствую здесь замысел Аракчеева.

В ту же ночь я не спал. Писал в свой блокнот схемы — ловушки, запальные кольца, новые подвижные мины. Но все чаще останавливался, поднимая голову. Казалось, кто-то читает через плечо. И следят отнюдь не за Кутузовым, а следят лично за мной.

Переночевав, мы выехали со ставкой ранним утром, под охраной казачьего дозора. Дорога, хоть и протоптанная в обоих направлениях, оказалась вязкой — обозы тянулись медленно, офицеры ехали верхом, а мы с полковником Резвым то и дело сходили с седла, чтобы размять ноги или переброситься словом с передовыми разъездами.

— Что-то я тебе скажу, Григорий, — Резвой оглянулся через плечо и понизил голос. — Ты вчера про соглядатая говорил с Иваном Ильичем. Он мне вечером передал. А я сегодня двух видел. Разных. Один при обозе, второй возле хлебной роты. Не здешние. Чистые, аккуратные, как будто из господской прислуги. А глаза подозрительные. Не мигают.

— Мне тоже попадались уже двое, — нахмурился я. — Что думаете?

— У обоих за спиной одинаковые вещмешки. Старого покроя. Видал я такие в Петербурге. При дворе. А один, я точно помню, прежде был писарем в арсенале. Да он и письма не читал, только писал пером, как ему велено. А теперь, глядишь, при наших войсках ошиваются.

Мы прошли несколько сажень, разминая ноги.

— Вы правы, Дмитрий Петрович.