Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский Страница 59

Я неспеша сделал глоток чая и так же медленно поставил чашку на блюдце. Наслаждался моментом, пока Бабушкин кипел от злости. Но все-таки пока слушал меня, не перебивая.

— Значит, придется согласовывать еще и с военным начальством, — продолжил я. — Война-то, как ни крути, на Кавказе не закончилась, а значит во главу угла безопасность границ государственных ставится.

Писарь смешно пошамкал губами. По лицу было видно, что слова мои ему не понравились.

— Уж больно ловко ты рассуждаешь для своих лет, Григорий.

Я пожал плечами.

— Разве это важно, Андрей Михалыч? Я говорю, как оно может обернуться.

Он постучал пальцем по столу.

— То есть ты хочешь, чтобы я отказался от лучших участков?

— Просто предлагаю, чтобы вы не лезли туда, где потом сами по уши увязнете. И наверняка будете жалеть.

Бабушкин поджал губы.

— А что ты предлагаешь?

— Договориться сразу. Не трогать пойменные луга и зимние выпасы, что для коней нужны. Станица найдет другое место для переселенцев. Может, не такое приглядное, зато без волокиты. Добрыми соседями жить всяко приятнее, чем как кошка с собакой. Да и весна ведь скоро уже. Что если переселенцы потянутся, а согласования затянутся и к тому времени ничего не прояснится. Будут повсюду лишь споры да сумятица. Вам ли не знать, как оно бывает, ежели бумаги не в порядке?

Бабушкин посмотрел на меня поверх очков. На губах появилась вежливая улыбка, но глаза остались холодными. Вроде бы согласился, и провожал уже благодушно. Только я отчетливо понимал: писарь этот непрост, ухо с ним надо держать востро.

И я в своем суждении о Бабушкине ничуть не ошибся. Дела оказались еще хуже, чем мы со Строевым поначалу думали.

А выяснилось это на казачьем кругу, что собрался через день после моего визита к писарю.

На площади стояли хмурые казаки. Многие уже знали, ради чего их позвали. Хорошо еще морозец с утра немного попустил, и солнышко выглянуло, хоть чутка настроения прибавляя в этот день.

Казаки переговаривались вполголоса, косились друг на друга и на крыльцо, где стоял Гаврила Трофимович. Я держался недалеко от деда в общем кругу. Игнат Ерофеевич уже успел поговорить со стариками и теперь накручивал ус.

После простых вопросов подняли тему переселенцев и земли, которой сейчас пользовались станичники.

— Казаки, — начал атаман, обводя круг взглядом. — Весной ожидается новое прибытие семей иногородних на Кавказ. По этому делу бумаги со дня на день прийти должны, не только нам, но и в другие станицы вдоль линии. Людей размещать где-то придется. Вопрос нынче нам такой решить надо, чтобы значит землю выделить, и своих станичников не обидеть.

Казаки в кругу сразу загомонили.

— А нам самим где скотину пасти? — выкрикнул Матвей Ерохин. — Нам и нынче не всегда выпасов хватает!

— Камни в горах лошадки наши жевать точно откажутся! — поддержал его кто-то сбоку.

— А ну не шуметь! — рявкнул Строев. — Говорите по одному, коли есть что сказать. Не на ярмарке нынче. Дело это больно серьезное.

Круг притих, но ненадолго. Потом слово взял Антип Ферапонтович, уважаемый в Волынской седоусый старик, который никогда попусту языком не молол.

— Земля у воды нам и самим нужна, — произнес он хрипло. — Там сено доброе кажный год косим, и коней на выпас туда я еще ой как много лет назад гонял. Коли лучшие луга отдать, через год лошадей вывести некуда будет. Да и корма закупать придется.

Многие согласно загудели. Но тут решил высказаться Гущин. Казак хозяйственный, только мягкотелый. Обычно на все соглашался.

— Братцы, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — А люди те тоже не от хорошей жизни сюда идут. Там бабы, дети, старики. Ежели им одну каменистую землю да овраги дать, как они хозяйство подымут? Озлобятся только. Мы же христиане, помочь надобно, как ни крути.

Кто-то фыркнул, кто-то с ним согласился. Мысль у Гущина сама по себе была верная. Только для него уж больно нетипичная. Да и для нынешнего настроения станицы тоже.

За ним подал голос Федот Литвиненко.

— И еще скажу, братцы. Раз государь волю мужикам дал да велел их устраивать, значит, так тому и быть. Царю-то виднее. Нам ли против государя возражать?

Вот тут я напрягся. Гаврила Трофимович тоже повел подбородком, и будто зубами скрипнул.

— Никто против государя не идет, — сказал Строев. — Не передергивай, Федот. Разговор о том, какие земли иногородним дать, а какие для прокорма казакам оставить. Мы же не просто скотину пасем, а боевых коней держим. Про службу не забывай.

— Да я ж и говорю, — развел руками Федот. — Осторожно думать надо. Нынче время какое, реформы идут. Ежели переселенцев обидеть, как на нашу станицу высшее начальство глядеть станет?

Я отметил фразы, совсем не характерные для Федота. Где он, а где государственные реформы? Будто его кто-то заранее готовил к этому казачьему кругу. Объяснил, что нужно будет говорить, да какими словами.

По кругу снова пошел шум. Одни защищали станичную землю, другие пеняли на волю государя и на человеколюбие.

И тут вперед выступил Степан Пыря.

Я знал его поверхностно, в делах нам особо пересекаться не доводилось. Он крепкий казак, не из последних будет, но к разумникам его никто бы не причислил. Обычно на кругу он изъяснялся немногословно: «любо», «не любо». А сейчас встал, одернул черкеску и задрав подбородок выдал:

— Я вот что скажу, братцы, — начал он громко. — Любое сопротивление можно счесть саботажем государственных программ и реформ!

Площадь замерла. Казаки явно переваривали слово «саботаж». А Строев, впервые услышавший его от меня намедни, повернул голову в мою сторону.

Слова были не Степкины. Это были слова Бабушкина. Прям слово в слово.

Во время круга я внимательно примечал всех, кто высказывался в защиту поселенцев, а особо тех станичников, которые ратовали за выделение земли иногородним да еще и мудреные слова говорили, совершенно для них нетипичные. Сами они до подобных речей вовек бы не додумались. Очень уж подозрительно выглядела неожиданная смена настроений и внезапная активная позиция отдельных казаков. Причем, в большинстве собой