Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский Страница 53

Сухоруков прищурился.

— Волостным писарем, значит, были?

— Именно так.

Вот тут Сухоруков задумался. Строев кашлянул в кулак, пряча усмешку. Я тоже едва не хохотнул, но вовремя сдержался.

— На выселках, значит... — задумчиво протянул ревизор.

— Именно. Вот добрым соседям и решил помочь, — Бабушкин чуть развел руками. — Вам как никому ведомо, сколько сил отнимает правильное ведение положенных бумаг.

Сухоруков смерил его взглядом.

— Значит, вы уже знаете, в чем дело?

— В общих чертах. Книги и журналы ведены неряшливо. Требуется привести их в должный вид. Часть записей сделана неподобающим образом, некоторые сведения дублированы и в общий итог не сведены. Но все поправимо. Нужно лишь приложить умелые руки и опыт знающего человека.

Он говорил спокойно, ровно. По лицу Сухорукова я понял, что Бабушкин, кажется, уже нащупал к нему ключик.

— Ну что ж, Андрей Михайлович, возможно, вы и правы. Если сможете привести дела в порядок достаточно быстро, это облегчит всем жизнь.

— Буду рад постараться, — отвесив вежливый кивок, холодно улыбнулся Бабушкин. — Вот только мне денька два-три, думаю, понадобятся. Будет ли у вас возможность немного обождать?

Сухоруков недовольно пожевал губами, раздумывая и словно бы что-то подсчитывая в уме. И в итоге, не найдя как законно возразить, согласился с предложением.

В первый же день Бабушкин показал, что понимает, о чем говорит. Не так страшен черт, как его малюют. Если подойти к делу с умом, проблемы уже не кажутся такими неразрешимыми.

К вечеру кабинет атамана превратился в маленькое поле боя. Где видел ошибку, бывший писарь сразу правил формулировки на более правильные. И с арифметикой он дружил явно получше Гудки и тем более Строева, потому циферки в столбцах тоже начали ложиться правильно, суммы сходились идеально. На полу Бабушкин разложил связки бумаг, на лавке журналы, на столе отдельными кучками были рассортированы стопки с надписями: показать, переписать, проверить, убрать подальше.

Последняя кучка мне и атаману нравилась меньше всего, но Бабушкин объяснил тихо и доходчиво:

— Есть бумаги, Гаврила Трофимович, которым лучше вовсе не попадаться на глаза проверяющему.

— И что, прятать их? — мрачно спросил Строев.

— Временно не показывать, от греха подальше. Пока не спросят, под руку совать не станем. Если спросят, покажем, но с нужной оговоркой и объяснением.

— Хитришь ты чего-то, Андрей Михалыч.

— Такая работа, Гаврила Трофимович, поверьте моему опыту!

Следующие два дня прошли в том же духе. Бабушкин с утра являлся в правление при полном параде, раскладывал бумаги и садился напротив Сухорукова. Поначалу они еще цапались. Сухоруков давил положением, Бабушкин почтительно соглашался и тут же показывал, где сам проверяющий торопится с выводом. Делал это так гладко, что Ивану Ивановичу приходилось либо признавать правоту, либо выглядеть дураком.

Дураком он выглядеть не хотел, и тон их разговора постепенно менялся. Требовательность почти исчезла, зато появились подсказки. Получалось уже не противостояние, а совместная возня двух канцелярских крыс над одной ведомостью.

Мы с атаманом, глядя на обоих, только диву давались.

На третий день Сухоруков вдруг объявил, что желает лично поглядеть, как устроены выселки иногородних.

— Раз уж в бумагах о них речь есть, надобно сверить с местом.

— Милости прошу, Иван Иванович, — улыбнулся довольный Бабушкин. — Заодно сами увидите, что народ обустраивается надолго и хозяйством мал-помалу обрастает.

Мы со Строевым переглянулись. Проверять выселки, значит, собрался.

Вернулись они под вечер. Раскрасневшийся Сухоруков сидел в возке рядом с Бабушкиным, и вид у него был совсем другой. Похоже, не одним чайком его там Андрей Михалыч поил. Ну-ну. Бойцы бумажного фронта, одного поля ягоды. Вот и нашли общий язык.

Бабушкин тоже выглядел довольным и незаметно подмигнул атаману.

— Как съездили, Иван Иванович? — справился Строев.

— Стройки там еще, конечно, много, — ответил Сухоруков. — Но оно и понятно. Главное, Андрей Михайлович порядок блюдет. Списки семей показал, лошадей, коров и прочую скотину по дворам разнес. Все записано как надо. Даже кто к весне пашню подымать намерен, и то отмечено.

Строев сдержался, а вот я отвернулся к окну и улыбнулся. Перегаром разило от ревизора так, что хоть весь дом проветривай.

— Сразу бы так, Гаврила Трофимович, — ворчал Сухоруков уже без прежней злости. — А то развели свинарник. Бумаги в одну сторону, дела в другую. Бабушкин другое дело. Сразу видно грамотного человека.

На восьмой день, ближе к полудню, Сухоруков наконец объявил, что работу в Волынской закончил и пора ему уезжать.

Мороз с утра стоял крепкий. Снег скрипел под полозьями ревизорского возка. Не сказать, что ревизор был доволен. Но с прежним его видом уже не сравнить. По крайней мере, молнии глазами не метал.

— Что ж, Гаврила Трофимович, — сказал он, поправляя воротник шинели. — Беспорядок в делах у вас имеется. Этого отрицать невозможно.

— Знаю, Иван Иванович. Начали править, как сами видите.

— Это хорошо, что правите. Совсем без взыскания обойтись не получится. По расходной книге напишу замечания, и какой-никакой штраф будет. Но думаю, на этот раз только этим и ограничимся.

Строев тяжело вздохнул, но, поймав одобрительный знак Бабушкина, который кашлянул в варежку, кивнул в ответ.

— Однако злого умысла я в небрежении том не усмотрел, — продолжил Сухоруков. — Неряшливость, болезнь писаря, нехватка надлежащего контроля. Вот об этом в рапорте и напишу.

— Благодарю за справедливость, Иван Иванович, — чинно поклонился Бабушкин.

— С вами, Андрей Михайлович, дело иметь можно. Жаль, что вы прежде бумаги тут не вели. Думаю, и вопросов тогда не было бы.

Строев так скрипнул зубами, что я едва не поморщился, а Бабушкин отвесил ревизору благодарный полупоклон.

Сухоруков полез в портфель и вытащил перевязанную бечевкой пачку бумаг.

— Вот это оставлю вам, Гаврила Трофимович. Новые приказы и циркуляры, что мне велено раздать по станицам. Тут часть касается отчетности, часть списков, часть расходов на общественные нужды. Советую внимательно ознакомиться, чтобы опять чего не случилось.

Он коротко поклонился, сел в возок и наконец отбыл в Ставрополь.

Мы стояли на крыльце и смотрели, как ревизорский возок удаляется прочь по улице. Когда он скрылся за поворотом, Строев наконец выдохнул.

— Уехал, ирод, — сказал он глухо.

— Ну и слава Богу, Гаврила Трофимович, — с