Тимур и его отряд - Петр Алмазный Страница 5

Мы вышли со двора и направились в отделение милиции, которое находилось в трех кварталах от нашего дома.

Улицу заливали солнечные лучи. Изредка по проезжей части проносились автомобили. На углу Звенигородской стояла лошадь, запряженная в телегу с какими-то бочками, и трое мужиков разгружали ее.

Милицейское отделение занимало двухэтажное отдельно стоящее здание на углу Звенигородской и Марата. Двести с лишним лет этот дом построили для зажиточного купца. Об этом напоминал только небольшой сквер, разбитый напротив входа. Теперь этот дом служил на благо всего трудового народа.

Возле отделения стояли два автомобиля ГАЗ-А черного цвета с большими красными звездами на бортах. Двое сотрудников в белой форме курили возле крыльца.

Один из них остановил нас звучным голосом:

— Вы к кому, молодёжь?

— К милиционеру Сахарову, — ответил за всех я.

— Вам назначено?

— Да.

— Федор Сергеевич в тринадцатом кабинете. Справа по коридору, — направил нас милиционер, затягиваясь самокруткой.

Мы вошли в отделение, где нас снова остановили. Но я уверенно сказал, что мы идем к Сахарову Федору Сергеевичу в тринадцатый кабинет и нас без задержек пропустили.

— О, ребята. Молодцы что пришли, — обрадовался нам Сахаров.

Он сидел за большим письменным столом и писал что-то чернильной ручкой. Увидев нас, махнул рукой в сторону стульев.

— Присаживайтесь. Еще пару минут, и я вами займусь.

Я совсем не хотел, чтобы нами кто-то занимался. Но у нас не было выбора.

Я с интересом разглядывал милицейский кабинет. И это было не праздное любопытство.

В прежней жизни, в будущем, я служил в Санкт-Петербурге в уголовном розыске в Московском РУВД. Так что я осматривал кабинет Сахарова с профессиональной и исторической точки зрения.

Кто еще их моих коллег может похвастаться, что ему довелось побывать на допросе у советского милиционера эпохи начала индустриализации?

Никто. Вот то-то и оно.

Правда и я не смогу похвастаться, если мне вдруг удастся вернуться назад. За такую информацию легко можно в дурку отъехать на принудительное лечение.

Наконец Сахаров закончил с заполнением своих отчетов. Времена меняются, а бумажная рутина остается неизменной.

И он приступил к нашему опросу. Его интересовало все, вплоть до того во сколько мы вышли из кинотеатра, и кто первым открыл окно во двор на призыв; «Караул! Грабят! Милиция!»

Особо его заинтересовал мое описание нападавшего бандита. Он записал его, потом попросил меня повторить и сверил с записанным.

— Спасибо, ребята за содействие. Когда мы поймаем преступника, я вас вызову для опознания. Пока вы можете быть свободны.

— Скажите, товарищ милиционер, а пострадавший? Как его самочувствие? — спросил я.

— Ранение не опасное. Потерял конечно много крови, но выкарабкается. Пока без сознания в больнице.

— А в какой он больнице?

Сахаров посмотрел на меня с интересом:

— А зачем вам?

— Хотим навестить. Наше пионерское дело поддержать раненного. Может, ему чего-то надо, — ответил я.

— Помочь это конечно дело хорошее, — согласился Сахаров и написал адрес больницы на официальном милицейском бланке, поставил свою подпись и протянул мне.

— Там наш сотрудник сидит охраняет. Если будет не пускать, покажете эту бумажку, пропустит.

Я взял бумажку и сунул ее в карман рубашки. После чего мы попрощались и вышли из отделения милиции.

Впереди нас за сквером виднелся Семеновский ипподром.

Я был там однажды еще с отцом на показательных выступлениях конной милиции Военно-спортивного клуба. Напротив ипподрома стояли скамейки для отдыха гуляющих.

Я предложил ребятам там зависнуть для обсуждения важного вопроса. Они меня не совсем поняли. Зачем висеть для обсуждения важного вопроса? Можно его на ходу или сидя обсудить.

Надо быть осторожным с словечками из будущего.

Мы уселись на скамейку, и я достал свой трофей.

Платок вызвал живой интерес у Славки и Катьки. Сначала они его рассматривали вместе, потом по отдельности. Потом Славка послюнявил палец и попробовал потереть один из символов. Стереть не получилось, и он авторитетно заявил:

— Давно нарисовали. В ткань въелось.

Мы обсуждали платок с четверть часа. Славка и Катька пришли к такому же мнению, как и я, что платок содержит важный шифр и пока что показывать его милиции преждевременно.

Надо попробовать расшифровать эту загадку самостоятельно, а если не получится, то вернуть платок владельцу, когда он придет в себя.

Но как разгадать шифр тем, кто никогда в жизни не сталкивался с шифрами?

— Я знаю, кто нам может помочь, — сказал я.

— Кто? — спросил Пашка.

— Федор Степанович, фотограф. Он старый друг моего отца. И любит всякие головоломки и шифры.

— Тогда чего мы тут сидим. Айда к фотографу, — тут же вскочил со скамейки Пашка.

Если бы я тогда мог знать, какой бедой обернется визит к Федору Степановичу, то никогда бы к нему не пошел.

Глава 3

Непростой фотограф

Федор Степанович Проскурин, или попросту дядя Федор, так его звал я, когда он приходил к нам в гости, работал в фотоателье на углу Марата и Разъезжей улицы. Он делал снимки на документы, праздничные и семейные фотографии, а в свободное от ателье время гулял по городу и снимал на свой портативный фотоаппарат «Фотокор № 1» все что ему нравилось.

Эти снимки он предлагал в разные журналы и газеты и иногда их публиковали.

Помню как приходя к нам в гости, он гордо дарил отцу очередной выпуск «Ленинградского рабочего». Газета пахла свежей типографской краской, а в ней на первой полосе его снимок только запущенного в эксплуатацию паровоза серии «О», построенного на Пролетарском паровозоремонтном заводе.

Мой отец познакомился с дядей Федором на Империалистической. Дядя Федор был старше его лет на десять, и к тому моменту, когда отец пришел на фронт, воевал уже несколько лет.

Тогда-то к нему в руки и попала первая трофейная фотокамера Zeiss ikon volta. Однажды он показывал ее мне, поэтому я хорошо запомнил марку.

Дядя Федор еще говорил тогда, что вот немчура враги страшные, а технику делают хорошую.

Потом они вместе воевали на Гражданской войне, и дядя Федор уже тогда начал снимать на трофейную камеру. Она была очень громоздкая. Тяжело ее было с собой таскать, но он никогда с ней не расставался. Это и определило его будущую профессию. Он решил, что закончится война, и он станет фотографом.

Отец говорил, какие фотографы, когда страну из руин поднимать надо.

Дядя Федор возражал: поднимать это хорошо, но надо чтобы кто-то этот процесс поднятия фиксировал для истории. Чтобы потом потомки смотрели на фотографии и не забывали, какой ценой досталась им эта страна. И