Узел - Олег Дмитриев Страница 5

— Блаватская же к тому времени уже умерла? — уточнил я, неплохо знавший историю.

— Умерла, — согласилась товарищ судмедэксперт. — Но её последователи-то — нет. Теософское общество, Агни-йога, вся эта шушера. Рерихи были в центре движения, несли знамя и «свет истинного знания». И когда до них дошли слухи о советских экспериментах, они решили провести свои.

В голосе её отчётливо слышались пренебрежение и какая-то горечь.

— Зачем? — не понял я.

— Чтобы предотвратить Октябрьскую революцию, — просто сказала бабушка-генерал. — Вернуться в семнадцатый год, в десятый, в пятый, и изменить ход событий. Убрать Ленина, или Троцкого, или предупредить царя. Они считали большевиков злом, угрозой для России и всего мира.

Масштаб бабкиных сказок уже не поражал. Он будто равномерно стучал по голове, и было непонятно — изнутри или снаружи.

— И что, попробовали? — только и смог спросить я.

— Попробовали, — кивнула баба Дуня. — Где-то в Гималаях, в одном из монастырей. Использовали тибетские практики медитации, ритуалы их какие-то древние, мандалы. И, судя по всему, частично преуспели. Во всяком случае, кое-кто из их круга утверждал, что побывал в прошлом и видел «альтернативные варианты истории».

Картинка, портрет Рериха с пронзительно-безумными глазами, возникла передо мной. Длинная белая борода, как у мастеров кунг-фу из фильмов моего детства. Русская печь. И он, академик, мыслитель, исследователь — на ней. С дырявым чайником. Симолично.

— Брехня, — вырвалось у меня. Но почему-то шёпотом.

— Брехня, — согласилась старушка. — Но на основании их опытов и результатов, реальных или мнимых, возникли тайные общества. Ордена путешественников во времени. «Стражей Истории». Люди, которые считали, что могут и должны корректировать прошлое ради общего «светлого будущего». Или ради своих целей — кому как.

Она замолчала, хмурясь на ёлки, что качали верхушками, тоже, кажется, осуждая покойных тибетских эзотериков. Которые, как выяснилось, были не только эзотериками. И, были шансы, что не вполне покойными. Сидевшая рядом прабабка, подписавшая собственный протокол вскрытия, подтверждала версию крайне убедительно. Сетка морщин на её лице, шрамов времени, выглядела глубже и как-то строже, чем при свете дня. Но пугаться, как и удивляться, мне по-прежнему было больше нечем и дальше некуда.

— В Европе такие группы тоже появились, — продолжила баба Дуня, когда Таня подлила нам в чашки душистого отвара. — В Германии, Франции, Англии. Оккультисты, масоны, розенкрейцеры — все, кто интересовался эзотерикой и имел доступ к ресурсам. Кто-то пытался предотвратить Первую мировую, кто-то — наоборот, усилить свою страну. Бардак, Мишаня, страшный, опасный, неконтролируемый бардак.

— И что случилось? — спросил я тихо, глухо. Хотя уже догадывался, каким будет ответ.

— В конце тридцатых всех уничтожили, — сказала баба Дуня жёстко. — У нас — НКВД, в Германии — гестапо. Второе Бюро у французов, Ми-5 у англичан, Кэмпэйтай у япошек. Сталин и Гитлер, при всей их взаимной ненависти, в одном сошлись: нельзя позволять кому бы то ни было влиять на прошлое. Слишком это опасно, слишком уж непредсказуемо. Всех, кто был задействован в опытах, кто знал технологию, кто имел доступ к «капсулам переноса» — всех ликвидировали. Без суда и следствия. За неделю без малого. По всему миру, Миша.

Я сглотнул. Представил, как по всему Союзу, Европе Америке, Азии в одну ночь арестовывают людей, вывозят из городов, расстреливают, топят. Представил, как жгут архивы, взрывают печи вместе с лабораториями. И персоналом.

— Но кое-кто выжил, — тихо сказала баба Дуня. — Кое-кто сохранил знания. Формально — для того, чтобы искать и уничтожать тех, кто сбежал от той мировой расправы. Чтобы замечать по невидимым для простых смертных маркерам, что мир вдруг стал чуть-чуть другим, не таким, каким мог бы или должен был бы стать.

И при слове «маркеры» мне стало не то, чтобы страшно, но как-то безрадостно.

Если знать о том, что между Первой и Второй мировыми войнами первые лица мировых держав договорились о том, чтоб выжечь, вырезать, вырубить всю память и даже намёки на все эти временные штуки, то жить, имея хоть гипотетическое ко всей этой чертовщине отношение, становилось… сомнительно, что ли? А уж тем более, если влипнуть в эти тайны так, как я. Вот тебе и прогулялся по лесу, растопил печку и переночевал пару раз в заброшенном домике на самом краю детских воспоминаний. Вот тебе и травки заварил в талой водичке. С аконитом и беладонной. Может, я всё-таки тогда помер?

И, кажется, этот вопрос снова сбил маску с Михи Петли. Потому что бабуля ответила на него, на невысказанный:

— Нет, Миша, ты жив. Ты живой, ты ходишь, мыслишь, существуешь. Хотя нет, существуешь — это для убогих. А ты прям живёшь, вон, с дамами чаи гоняешь в элитном коттеджном посёлке.

Она повела вокруг рукой, в которой дул в медную трубу пионер. Я привычно проследил и за ним, и за рукой. И привычно провёл параллель: труба. Нам всем, кажется, труба.

— Сейчас, насколько я знаю, доступ к технологии сохранили мы, янки и китайские товарищи. Вот только это их великое экономическое чудо наводит на мысли о том, что меморандум они всё-таки нарушили, и не совсем теперь они нам товарищи… А то, что американцы опять бодаются с персами, говорит о том, что Тегеран тоже не всё, что обещал, сделал тогда. Но это так, косвенно. Европа и Латинская Америка покатились под откос, чего совершенно точно не было бы, умей они править ошибки прошлого.

— Попахивает вселенским заговором, — снова хрипло предположил я. Отвар почему-то не успевал промочить горло, пересыхало оно быстрее.

— Для вселенского заговора, Миша, нужно, во-первых, несколько вселенных. И несколько сил, равных по масштабу, в каждой из них, во-вторых. Поверь мне, все эти тайны, демоны и прочая чертовщина всегда очень успешно объяснялась глупостью одних и подлостью других. Управлять запуганными глупцами проще, чем свободными и разумными. И этим с начала истории пользуются те, кто хочет именно управлять, — вздохнула бабушка-генерал. И зябко повела плечами под халатом. Который был с красным знаменем цвета одного.

— Там, откуда я начинал, отец умер семь лет назад. Мама прожила ещё три. Точнее, именно просуществовала, — заговорил я тускло. И Таня впервые подняла на меня глаза. — В первый раз