Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский Страница 32

— Тебя? — я хмыкнул. — Не смеши, Федор, а вот видаки лишними не будут.

— Какие к едрене фене видаки? Ты ополоумел, что ли? Вчерась за пришлых пошел заступаться, а сегодня это? — Попытался надавить он, только не на того напал.

— Значит, слушай сюда, Федор, — сказал я, не повышая голоса. — К старому Карпу кошку в колодец кинул ты, и это уже известно.

Федька сперва даже не понял, видать, с похмелья. Моргнул, потом скривился и оскалился.

— Чего такое мелешь? — переспросил он с хрипотцой. — Ты, малец, совсем сбрендил?

— Нет. Совсем не сбрендил.

— Да я тебя сейчас за такие слова… — Он шагнул с крыльца, приподнял пятерню, растопырив пальцы, так напугать решил. — Ты понял, на кого рот разеваешь, щенок?

От него пахнуло перегаром и потом. За его спиной мелькнула тень, похоже, баба его стояла в сенях и грела уши, помалкивая.

Детей у Федьки Кривого не было, насколько помнил, Бог не дал. А может, с таким-то батей оно и к лучшему.

— Попусту, Федор, я бы напраслину разводить не стал. Дело больно серьезное, потому и проверили сначала.

— Ах ты ж… — Федька дернул щекой и положил руку на пояс, по привычке за кинжал схватиться хотел, только вышел сей раз без него.

Сема за моей спиной чуть подался вперед. Я едва заметно поднял руку, чтобы не лез.

— Тебя видели, Федор. Видели, как ты кошку в холщовом мешке нес.

Вот тут он впервые дрогнул. Глаза забегали: к воротам, к Дане с Семой, снова на меня. Кривой побагровел.

— Вдобавок ты с Хромовым давно не в ладу, — продолжил я, будто не замечая его злости. — Федот Хромов со всей семьей слег, и детишки малые тоже. Неужто так нужно было травить?

— А при чем тут Хромовы? — заорал он. — Да, в ссоре мы, но это не повод людей травить?

— Нет, — согласился я. — Не повод, тут ты прав.

Федька на миг растерялся, даже рот открыл, но слов не нашел, а я продолжил его добивать.

— Зато хороший повод направить казаков на иногородних. Особенно на писаря Бабушкина, которому ты три рубля серебром должен.

Вот тут Федька побледнел и почти зарычал. Значит, попал я в точку.

— Чего?..

— Три рубля взял вперед, работу не сделал, долг возвращать не захотел. Бабушкин пригрозил идти к Гавриле Трофимовичу с бумагой и видаками. А тут вдруг кошка в колодце, люди орут, что пришлые воду портят. Толпа идет на выселки. Если бы дошла, кому первому досталось бы? Бабушкину?

— Ах ты, сучонок… — прошипел он. — Решил меня перед сопляками своими срамить?

— Я тебе шанс даю, Федор. Сейчас пойдешь со мной к атаману и сам расскажешь, как было. Тогда, может, хоть бабу твою трогать не станут.

— Да я тебя сейчас сам трону, да еще как, щенок! — проревел Кривой и бросился на меня.

Для человека с больной ногой рванул он быстро. Корпус чуть вперед, кулаки сжаты, морда перекошена праведным гневом. Данила тут же выругался, Сема шагнул ближе, а из дома громко заверещала баба Кривого.

Федька ударил без поправки на разницу в возрасте и габаритах, в полную силу. Целил сразу в голову, чтобы одним махом меня снести. Я сместился вбок, и его кулак прошел мимо. Сразу попытка второго удара, и он сам раскрылся.

Я шагнул навстречу, коротко врезал снизу под ребра и добавил ладонью в подбородок. Кулаком бить не стал: не хватало еще об эту пьяную морду костяшки сбивать.

Федька захрипел, выпучил глаза и попытался ухватить меня за ворот, но хромая нога подвела. Сема врезал по здоровой. Такое может и подло, зато наверняка.

Кривой грохнулся на землю, затылком приложился о край ступени. Не камень, конечно, но звук вышел глухой и неприятный. Баба заверещала еще пуще.

— Убили! Душегубы! Люди добрые, помогите, Федю моего убили!

Она унеслась в дом, и я мотнул Семе головой на дверь.

Сделал это вовремя, уже через миг эта дура вылетела с ружьем наперевес. Видать, оно у двери стояло. Сема сходу выбил у нее ствол, отобрал ружье, захлопнул дверь и подпер какой-то палкой.

— Молчи, дура! Отравителя детей покрываешь?! — рявкнул я.

За дверью наконец угомонились.

Федька лежал на боку, хватая ртом воздух.

— Даня, Сема, руки ему вяжите, пока не очухался!

Братья сработали быстро. Подскочившие от ворот Гришата, Васятка и Ленька тоже подключились.

— Пустите, щенки! — прохрипел Федька. — Да я вас всех…

— Позже расскажешь, кого ты там всех, — сказал я, присев рядом. — Сейчас говорить будешь.

— Нечего мне говорить!

— Слушай сюда, Федор. — Я наклонился ближе. — Шутки кончились, видаки имеются. Ты с мешком у колодца был, да еще и выпивший.

Он дернулся, но Данила придавил его коленом к земле.

— Врешь, сучонок!

— Вот сейчас пойдем к атаману, там ты точно заговоришь. Он ощерился, но уже испуганно. Не так лихо, как раньше, а потом и голову опустил.

— Может, не надо? — поднял Кривой на меня молящие глаза.

— Надо, Федя, надо! Ты уже не мальчишка дурной, а матерый казак, повоевавший. Натворил, так отвечай, по совести.

— Я…

— Расскажешь, как взял три рубля у Бабушкина и работу не выполнил. Как грозился его прибить. Потом как у соседей Дубенко кошку придавил и в колодце у Карпа ее притопил. А после рвался громить пришлых, чтобы под шумок и с Бабушкиным разобраться. Так дело было?! — последние слова я проревел.

— Так, — на автомате выпалил Кривой.

Глаза у него забегали в разные стороны, а сам он шумно задышал носом.

Из сеней послышалось тихое бабье всхлипывание. Я повернул голову к двери.

— И бабу твою тоже спросят, где ты был той ночью и что в мешке таскал.

— Она ни при чем! — вдруг рявкнул Федька.

— Строев в том разберется, будь покоен.

Он осекся и заскрипел зубами.

— Я… я никого травить не хотел, — процедил он наконец. — Только припугнуть, чтобы пришлые знали свое место, а то вона как распоясались.

Когда его подняли на ноги, он качнулся и едва не сел обратно.

— Сам дойдешь? — спросил я.

— Пошел ты…

Даня молниеносно приложил