Выход из тени - Денис Старый Страница 32

Некоторые из воинов оказались менее стойкими — они отворачивались, зажимали носы рукавами, а потом, согнувшись пополам, извергали из себя то, что было съедено на ужин. Благо, делали это не слишком громко, лишь сдавленно кашляли и шмыгали носами, стыдясь своей слабости.

Вокруг стояла зловещая тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами да глухими ударами чьих-то шагов. Внутри крепости почти не слышалось звуков. В монгольском стане так же тихо, ордынцы вели себя на удивление смирно. Наверное, тоже устали после многодневного перехода и теперь, разморенные, прикорнули у костров, надеясь хоть немного забыться во сне. В конце концов, они атаковали с ходу, не давая себе передышки, и даже их железная выносливость имела пределы.

Но признаков того, что противник задумал какую-то каверзу этой ночью, не было. По всем соображениям, теперь монголам следовало бы зализать раны, придумать, как в столь сложных условиях пробовать осаждать или вновь штурмовать крепость. Всё-таки они зашли глубоко в лес — а это уж точно не их стихия.

Я представил, как степняки, привыкшие к бескрайним просторам, теряются среди густых елей и переплетённых корней, как их глаза, привыкшие к далёким горизонтам, не могут уловить движение в тени деревьев. Лес давил на них, словно живое существо — тёмный, молчаливый, враждебный.

Была, между прочим еще одна цель операции. Нужно было лишить врага хашара. Взятые нами языки в ходе вчерашнего боя, показали, что до двух тысяч русичей собрали с собой монголы, чтобы ими прикрываться и взять крепость.

Этот прием враги использовали при взятии Москвы, Владимира. Вперед пускают пленников, защитники или бьют своих же, теряя запасы стрел, масла и всего нужного при обороне. Или не бьют, жалеют соплеменников, что имеет еще более худшие последствия и на спинах пленных монголы влетают в город.

Мы решение приняли заранее — бить по своим же. Но… это не могло бы пройти бесследно для психики бойцов. Это тяжелым грузом ляжет на их состоянии. Так что лучше дать шанс людям, что у врага в плену сбежать. Пусть каждый пятый сможет это сделать, иные погибнут, но отстоим крепость, потом отомстим с лихвой.

Мы стояли и ждали, пока прибудет кто-нибудь из разведчиков и доложит результат. Я не сомневался, что наши враги должны были оставить какие-то секреты или, может, даже засаду рядом с нашей первой линией обороны.

Монголы организованы, умею воевать, но еще не так, как этому научатся европейцы через несколько веков. Уж тем более, не как в покинутом мной будущем. Так что я знал, что может быть и готовился к войне с учетом многих уловок, для русичей не очевидных.

Внезапно вдали послышалось какое-то шебуршание, сдавленные хрипы, звук падения тел — короткий, глухой удар о землю. Насколько неожиданно всё это началось, так же быстро и закончилось. Тишина снова сомкнулась над монгольским лагерем, но теперь в ней чувствовалось что-то иное — настороженное, выжидающее.

Ещё через десять минут один из разведчиков, тяжело дыша, доложил: всё чисто, а сразу три секрета противника были вырезаны.

— Неплохо сработали, — кивнул я, но по едва заметным царапинам на кольчугах и сбитым сапогам понял: гладко убрать наблюдателей ордынцев не получилось.

Но и тревоги не случилось. Уточнять этот нюанс не стал. Время… оно диктовало свои условия, требовало решительных действий. Иначе вся многосложная операция сорвется и погибнут многие мои люди.

Стараясь не шуметь, хотя топот сотен ног всё-таки сложно было не услышать, мы выдвинулись вперёд. Две пушки, тяжёлые, отливающие тусклым блеском в свете яркой луны и отблесков костров, несли замыкающие нашу колонну. Тут же находился и я.

Может, и хотелось бы мне схватить меч, хорошенько размяться на передке, почувствовать всю прелесть рукопашного боя — ощутить, как клинок рассекает воздух, как от удара содрогается рука. Но у меня была другая задача. Я был одним из немногих, кто не боялся выстрелов артиллерийских орудий, кто имел понятие, как оно все работает.

Наши воины во время пробных выстрелов не падали на колени, не кричали от ужаса — нет, они держались стойко. Но я видел, как некоторые отворачивались и крестились, пусть и украдкой, чтобы никто не заметил. Страх у людей присутствовал, и я очень уповал на то, что у монголов этот страх будет куда более выраженным.

Мы прошли нашу же Первую линию обороны и теперь находились условно на территории вражеского лагеря. Тишина… Она была усладой для ушей. Это означало, что группа Лихуна, которая вышла ещё раньше, обошла по большой дуге монгольский лагерь, и уже должна была действовать. Значит, что они прошли мимо секретов и дозоров ордынцев без особых сложностей. А возможно, им даже удалось без боя продвинуться вглубь лагеря монголов.

Под одеждой, которую мы надели поверх доспехов, несмотря на то что погода стояла не просто тёплая, а жаркая, липла к спине испарина. Доспехи — максимально лёгкие и при этом прочные, какие только можно было найти во всём нашем войске, — неприятно давили на плечи, но я знал: без них не обойтись.

Мы уже стали входить в лагерь, прошли несколько юрт, когда были обнаружены.

— Вжух, вжух, вжух! — полетели стрелы, и десяток ордынцев, которые сидели возле костра и безмятежно переговаривались, схватились за луки.

Можно было попробовать подойти ближе и вырезать всех, но было ясно: мы замечены. Несколько монголов, почему-то пока не поднимая паники и не крича, рванули обратно в юрту. А вот когда они уже выскочили наружу — наверное, одновременно, как по команде, — несколько стрел полетело в каждого из ордынцев, они наконец-то прокричали об опасности.

— Быстрее! — приказал я, указывая рукой на небольшой холм, на вершине которого была площадка метров двадцать на десять. — Вот сюда!

Местность мы знали намного лучше монголов и сразу определили, где должны будут стоять наши пушки.

Началась суматоха: бойцы устанавливали орудия, другие воины растекались по лагерю, швыряя в монгольские юрты горшки с горючей смесью. Пламя вспыхивало мгновенно — сначала робкие язычки огня лизали войлок, а затем, разгораясь, охватывали постройки целиком.

Я не видел в точности, что происходит вокруг, но мог представить: юрты вспыхивали одна за другой, словно спички, и так же быстро прогорали, оставляя после себя лишь дымящиеся груды пепла. Но они успевали подарить свет — яркий, неровный, пляшущий, — который позволял русским воинам понять, где они находятся, что спалить в следующий раз, кого убить, если опасность была рядом.

И с каждой новой вспышкой, с каждым новым разрывом пламени я радовался, будто видел очередной фейерверк.