Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 32

оно незачем, но у меня места тут нет, хранить все. Давай посмотрим вот эти две связки. Тут должны быть его дневники. Дело в том, что он вернулся из последней экспедиции в Монголию, и там нашел некие надписи. Которые его с одной стороны его очень увлекли, а с другой стороны будто изменили его душу. Он открыл что-то. Но вот что, о том никому не сказал. Я об этом очень много думал, многих расспрашивал. Шевцова Сергея пытал о том же. Он последний человек, который разговаривал с Ядринцевым перед тем, как он… — Зверев вздохнул. — Так вот такие же знаки нарисованы в дневниках. Надпись со стены в заброшенном храме. И Ядринцев нашел перевод. Давай сделаем так. Забирай весь архив к себе. Потихоньку разберешься. Я не смог осилить за пять лет, да и дел действительно очень много на меня свалилось.

— Спасибо, Дмитрий Иванович, — я встал, взял несколько пачек бумаг в руки и пошел к себе.

— Стой-стой, — окликнул меня Зверев, достав с полки еще что-то.

Я обернулся, стараясь, чтобы пирамида бумаг в руках не качнулась. Зверев потряс в воздухе толстой тетрадью, переплетенной в кожу и, подойдя ко мне, положил сверху.

— Это что-то вроде путевого журнала у него. То есть не совсем путевой журнал, там все-таки документ, а это его размышления, наброски статей, зарисовки. Думаю, тебе интересно будет.

Я ногой толкнул дверь, вышел из кабинета. Еще два раза сходил за бумагами, пока перетаскал их к себе. Кстати, под неодобрительным взглядом Марии Федоровны.

— Митенька, ты не слишком ли загружаешь мальчика? Работа с архивами сложна сама по себе. Да еще и почерк у Николай Михалыча не простой. Это надо будет сначала разобрать все, что он написал, потом переписать наново для себя. А у Феденьки почерк тоже непростой. Штильке недавно жаловался, что по чистописанию он очень плох и пишет как курица лапой.

— Ну уж свои каракули-то сам разберет? — отмахнулся от нее Зверев. — И потом, не для диссертации поди, для себя будет разбираться. Раз интересно молодому человеку, что ж я, препятствовать буду? Он у нас умен, не по летам. И потом, не зря же не отдали Боголюбской бумаги Ядринцева. А она прямо очень хотела загребсти весь его архив, вот прямо так, в неразобранном виде.

— Ну и почему не отдали? — нахмурилась Мария Федоровна. — У нас лежит мертвым грузом, пыль собирает. А там, глядишь. В Санкт-Петербурге ума бы дала его открытиям.

— Швецов был против, и Сущинский. Когда я в должность вступил, мне сразу их поручили, заодно была странная история. Влезли ночью, уже после похорон, к Яше Сулину, у которого Николай Михайлович квартировал. Перевернули весь дом вверх дном, как Яков Александрович рассказал, искали бумаги. Только с поминок вернулись — дверь в дом открыта, в доме кавардак. А вот ни денег, ни украшений супруги господина Сулина не взяли.

— Ох, страсти-то какие! — Мария Федоровна смотрела на мужа округлившимися глазами. — Так откуда узнали. Что эти бумаги искали? И почему не нашли?

— Потому что сразу после смерти Ядринцева, отделив личную переписку, Швецов тайно вынес его архив в статистическое бюро. И никому о том не сказал, — ответил жене Зверев.

— Ах, так что выходит, и к нам вот так ночью могут влезть? Да еще и Максимушку перепугают⁈ — она в ужасе схватилась ладонями за лицо.

— Ну будет, будет, — Зверев привлек супругу к себе, обнял. — Никто не знает, что бумаги у меня.

Дальше я слушать не стал. Мне понравилось это «у нас», хорошая оговорка. Не так, как в Хмелевке у Никифора, с его Марфой, которая сначала увидела во мне нахлебника, а потом батрака.

Бумаги сложил в свободные ящики комода. Решил начать знакомство с архивом Ядринцева с тетради.

Даже не думал, что буду так волноваться. Все-таки Ядринцев — это большая фигура. Великий (без преувеличения) путешественник, одного уровня с Петром Семеновым-Тянь-Шаньским и Пржевальским. С другой стороны он был большим ученым. Географ, который впервые систематизировал все данные по Сибири и свел их в одно целое. Его карты даже в мое время оставались на удивление точными и детализированными.

Почерк у Ядринцева действительно был сложным — это если очень мягко сказать. Но я вспомнил рецепты, которые в мое время выписывали врачи, их записи в медицинских картах и усмехнулся: тому, кто смог прочесть хотя бы однажды рецепт, уже никакие шифры не страшны!

Сел за стол, положил перед собой чистую тетрадь и карандаш, приступил к работе. Лучше бы было чернилами записать, но я, к своему стыду, так и не смог научиться обращаться с пером. Клякс при письме было столько, что старый Штильке абсолютно обоснованно жаловался Марии Федоровне.

Хотел сразу переписывать начисто для себя, но сначала пролистал тетрадь. Знаки, очень похожие на те, что я срисовал с медальона, занимали целую страницу. Дальше шел перевод. А перед знаками страниц за пять начиналось описание места и обстоятельства, при которых эта странная надпись попалась Ядринцеву.

Я увлекся чтением и, отложив карандаш, завалился на кровать. Начал читать, незаметно для себя проговаривая слова:

— Джа-Лама показался мне каким-то суетливым и похожим на шарлатана. Маленький, тщедушный, юркий. Встретив такого на ярмарке, невольно проверяешь кошелек — на месте ли?..

Здесь я отложил тетрадь. Интересно получается. Джа-лама. Я читал о нем. Страшная история, страшная жизнь человека, и не менее страшная смерть. Даже в мое время, в две тысячи двадцать пятом году голова этого буддистского монаха до сих пор находится в запасниках Эрмитажа, залитая формалином.

Выходит, Яков Блюмкин имел личный интерес к Джа-ламе. Насколько я помню, его экспедиции проходили по заданию ОГПУ, и финансировались из спецфондов. Молодое советское государство не жалело денег на исследования Алтая, вот только что именно исследовали такие, как Яков Блюмкин — это большой вопрос.

Продолжил чтение:

— Но это впечатление стиралось после первых же слов, произнесенных монахом. Он говорил примерно так же, как гудят их чаши. Как-то горлом и будто в себя. Чтобы его услышать, надо было даже дышать очень тихо. И когда он начинал говорить, сколько бы ни было вокруг народу, воцарялась тишина. Его тихие слова удивительным образом можно было услышать даже с самого краю толпы, как я однажды проверил.

Я пролистал описание Джа-ламы, на минуту задержавшись на его портрете. Ядринцев сделал очень удачный рисунок. Ладно, потом прочту внимательно, когда буду переписывать. Следующий отрывок заинтересовал больше:

— Стена сплошь была покрыта знаками, в которых я с большим трудом признал знакомые. Тюркские руны, квадратичное старомонгольское письма и